Мария Омар – Румия (страница 7)

– Маншук! – позвала женщина из другой комнаты.

Девочка вскочила и убежала. Вскоре принесла поднос с горой бауырсаков[15], рассыпала их на дастархан. Поставила блюдце с ярко-желтым маслом, чашки с тары́[16], талканом[17] и куртом[18].

Женщина внесла закопченный чайник и маленькие пиалушки – кесе́ – с красным казахским орнаментом. Девочка подала матери молочник.

Вошел мужчина с черным, как чайник, лицом, поздоровался с папой за обе руки и сел рядом, скрестив ноги.

Женщина наливала чай с молоком и подавала гостям. Румия съела два теплых, воздушных бауырсака и стала грызть курт. Мужчины разговаривали по-казахски, называли незнакомые имена, говорили что-то про корма и овец. Румия улавливала смысл отдельных слов, но понимала не все. В их семье почти всегда говорили на русском. Только абика иногда отдавала на казахском приказы: «Әкел! Отыр! Тамақ iш!»[19]

Папа с мамой переходили на казахский, когда хотели что-то скрыть от Румии. В школе говорили только на русском. Румия училась во втором классе, и у них с зимы не было уроков «Қазақ тілі»[20]: говорили, что учительница уехала в город, а замены ей не нашлось. Однажды к ним в класс пришла новенькая из аула. Все смеялись, когда она сказала учительнице посреди урока:

– Можно домой?

Учительница ее отругала. Когда прозвенел звонок, лупоглазая Жамиля, сидевшая рядом с новенькой, закричала:

– Фу, она описалась!

Все стали хохотать, а новенькая заплакала, пряча под себя подол школьной формы. На следующий день в школу пришла ее мама и объяснила, что дочь не знала, как отпроситься в туалет на русском. Но девочку еще долго дразнили – пока она не переехала.

Румия выпила чаю, взяла куклу, поправила ее наряд, вывернувшийся наизнанку. Ей хотелось играть, и дочь хозяев, будто угадав ее мысли, подошла, осторожно обойдя ноги взрослых. Тронула Гюлярэн за косичку, вопросительно посмотрела на Румию.

– Бұл қуыршақтың көзi жоқ па?[21]

– Да, сломался, – улыбнулась Румия. – Это Рус, дурак! А у тебя какие игрушки?

– Қазір![22] – девочка убежала в другую комнату и вынесла пупса с обгрызанными руками, мяч и скакалку:

– Жүр, ойнайық![23]

Румия поняла, что ее зовут на улицу, но выходить в жару не хотелось. Девочка выжидающе посмотрела, потом снова села, взяла пупса и покрутила его перед куклой.

– Менің атым Әлiбек[24].

Румия поняла эти слова.

– Менің атым Гюлярэн! – она протянула руку куклы. И потом показала на себя:

– Мен – Румия! Сенің атың Мәншүк, да?[25]

Девочка кивнула и засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

– Сендердің аттарың қызық екен![26]

Когда немного спала жара, папа куда-то ушел, а Румия и Маншук пошли играть в мяч возле деревянных нар[27] на улице. Румия показала игру в десятки: надо было десять раз стукнуть мячом о землю, потом о стену, подбросить его просто так, затем с хлопком, а самое сложное – через поднятую ногу. Считать по-казахски ее научил папа. Маншук поначалу путалась в правилах, но вскоре стала обыгрывать Румию.

Пока они играли, стало темнеть. Папа вернулся уставший, его рубашка промокла на спине и под мышками. Сказал, что был у начальника станции – их заберет КАМАЗ. Выезжать надо рано утром, чтобы успеть до полуденной жары.

Маншук и ее мама принесли на нары корпешки и тяжелое одеяло с подушкой, пахнущее гусиными перьями. Они уговаривали гостей спать в доме, но папа сказал, что хочет на улице. Уснул он быстро. Румия, прижавшись к нему, смотрела на звезды и пыталась их сосчитать. Самая крупная, около луны, мерцала особенно сильно, а потом расплылась.

Утром папа коснулся ее плеча и тихонько окликнул. Было светло, но воздух хранил ночную свежесть. Румия нырнула под одеяло. Когда папин голос стал строже, она нехотя встала, достала из сумки зубную пасту и щетку, подошла к рукомойнику, приподняла железную штуку, торчавшую вниз из выкрашенного синей краской цилиндра, – полилась вода. Набрала воду в ладонь, из нее – в рот, сполоснула и тут же выплюнула. Вода мгновенно впиталась в песок.

Послышался рокот большой машины: перед домом остановился КАМАЗ. Папа закинул в кузов мешок и сумку, подсадил Румию и сел рядом с ней в кабину. Шофер в кепке подмигнул, покопался в карманах и дал леденец.

Ехали долго. Румие казалось, что она косточка вишни, которую трясут в стеклянной банке. Солнце невыносимо палило сквозь стекло. Платье намокло, хотелось снять его и нырнуть в прохладную речку. Иногда Румия засыпала на плече у папы; голова прыгала, и он пытался ее придержать. Когда открывала глаза, картинка за окном оставалась такой же: сухая полупустыня с песчаными пригорками, полынью и верблюжьей колючкой, солнечный круг слева и огромное небо с редкими облаками. Если закрыть глаза и сжать веки, то светящийся круг внутри разделялся на несколько красных пятен.

– Румчик, смотри! – тихонько толкнул ее папа.

Она встряхнула головой и увидела за стеклом море цвета песка. Перекатывая волны, оно дышало и простиралось до самого горизонта. От моря отделилась река и потекла прямо на них. Румия схватила папу за рукав. Он засмеялся:

– Это сайга[28], не бойся!

КАМАЗ сбавил скорость. Река разделилась на два потока, и из нее стали выглядывать рогатые головы, а следом и сайгаки в полный рост. Прыгая наискосок, они словно не замечали, что на них едет машина. Водитель посигналил, море вздрогнуло и стало переливаться за край дороги.

Когда солнце уже светило справа, Румия увидела извилистую реку и юрты. Их было шесть, покрытых темно-коричневой кошмой[29] с бордово-белым орнаментом, а сверху – плотным целлофаном.

– Вот и жайлау, – сказал папа.

Водитель остановил машину и не успел просигналить, как из юрт высыпали дети и окружили КАМАЗ. За ними стали собираться взрослые. Папа вылез, подхватил Румию на руки и поставил на землю. Пыль от машины еще не осела, и Румия прикрыла глаза, чувствуя мелкий песок на зубах. Закружилась голова – то ли от тряски в машине, то ли оттого, что все ее рассматривали.

Мужчины здоровались с папой за обе руки[30], перекидывались парой слов и отходили, давая место другим. Сам он подошел к старой женщине в белом платке, наклонился, обнял ее, та похлопала его по спине.

– Эта аже нянчила меня, когда я был маленьким, – папа повернулся к Румие, и женщина улыбнулась беззубым ртом.

Чуть поодаль стоял высокий крупный старик. Папа подвел к нему Румию, сдержанно поздоровался.

– Узнала ата, Румия?

– Здравствуйте, – проговорила она.

– Мә-ә, әбден орыс болып кеткенсіңдер[31], – с упреком сказал старик.

Ата показался ей великаном: с сильной шеей, большими руками с надутыми венами, – а в его огромных ладонях мог поместиться целый арбуз. Взъерошив волосы Румии, ата жестом пригласил их в юрту. Когда подали кумыс, Румия прислонилась щекой к прохладной кесе, сделала глоток и поморщилась от кислого вкуса.

– Эх, городская, – засмеялся кто-то из мужчин.

Это были первые слова на русском, которые за последние дни Румия услышала от кого-то кроме папы. Наверное, ее назвали так потому, что у нее красивое платье: обычно городские внуки, приезжавшие в ее поселок к дедушкам и бабушкам, тоже сначала ходили нарядные. Одна такая девочка, Лена из Караганды, научила Румию прыгать через резинки, а Баур из Актобе заразил мальчишек игрой в колпачки. Теперь они собирали по поселку крышки от бутылок, шампуней и зубной пасты. И Румия вчера научила девочку играть в десятки – значит, здесь она точно как городская.

Молодая женщина в платке стала разливать обжигающий чай – такой крепкий, что даже с молоком и рафинадом выходил горьковатым. Взрослые пили и вытирали лбы рукавами. В юрте стало душно, и Румия выскользнула наружу. На улице разделывали барана. Его подвесили на двух палках, с туши стекала в песок кровь. Румию замутило, и она снова вошла внутрь.

Вечером папа повел ее на невысокий холм у извилистой речки с пологим берегом, заросшим камышом. Вдалеке показалось облако пыли. Оно приближалось, и можно было различить несколько всадников, которые гнали стадо.

Подъехал на лошади ата, папа подсадил Румию к нему. Румие было неудобно сидеть и страшно смотреть на землю, но вскоре она поняла, почему ее подняли так высоко. Впереди стада шел огромный черный бык с большими рогами и кольцом в носу. Он раздувал ноздри, в его красные глаза было страшно смотреть. Румия прижалась к ата. Тот положил тяжелую ладонь на ее пальцы, и стало спокойнее.

Стадо, до этого бывшее одним целым, повернуло к реке и распалось. Быки побежали вперед. Достигнув воды, потягивали ее степенно, отмахиваясь хвостами от приставучих мух. Рядом жадно и торопливо, будто боясь, что их вот-вот огреют плеткой, пили крупные коровы, пыряя в бока тощих и слабых. Телята носились по воде, подбрасывая задние ноги, точно река придала им сил.

Выждав, всадники погнали стадо к огражденному загону. Один из них подъехал, спрыгнул с коня, обнялся с папой. Это был его младший брат Ерсаин. Тем же жестом, что и ата, Ерсаин взъерошил Румие волосы, и они пошли к юрте.

Жена Ерсаина, Салтанат, вынесла кувшин с тонким носиком, он умылся. Вокруг юрты бегала лиса, привязанная цепью к длинной проволоке. Днем Румия ее не заметила.

– От мышей и змей охраняет, – пояснил папа.

Румия испуганно прошептала:

– Здесь змеи?

– Да не, сюда не залезут. Аташку все боятся, даже они, – рассмеялся папа.