Мария Омар – Румия (страница 6)
– Есть. И кабачок с помидорами. А на сколько складываетесь?
– На две недели. Собираем деньги в коробку и покупаем продукты оттуда.
– И дежурим, – добавила Таня.
– Да, – подхватила Наташа. – По парам. Одну неделю мы с Аленкой, вторую – вы с Таней. Дежурные готовят и моют полы. Умеешь варить?
– Ну… так.
– Да мы каждый день тушим мясо, подливу и макароны, что там уметь.
Румия промолчала о том, что макароны, плавающие в томатной жиже, которые давали в школьной столовой, она всегда отдавала Айке.
В десять вечера зазвенел будильник. Девочки как по команде одновременно сложили книги, по очереди отправились в туалет и ванную, а когда умылись и переоделись в ночнушки, Наташа показала на выключатель над кроватью Румии.
– Свет.
В темноте было слышно, как кто-то переворачивался. Румия пыталась удобно улечься на полупустой подушке. В голову, как рыжие тараканы, лезли мысли. Что там в универе? С кем она будет учиться? Трудно ли там? И не ползает ли сейчас кто-нибудь по кровати?
Она отряхнула одеяло и снова легла. Ей показалось, что только сомкнулись глаза, как прозвенел школьный звонок. Она опаздывала на математику, забежала в класс и…
– Встаем! – сказала, будто ударила ее книжкой по голове, Таня.
Включился свет, защипало глаза.
Снова по очереди в ванную чистить зубы. Одеться. Перехватить кусок хлеба с маслом. Запить кипятком – чай заваривать некогда. Проверить сумку.
В семь – на остановку. В семь сорок пять – сдать в гардероб вещи, подняться на второй этаж, подойти к огромному расписанию на стене, найти свою группу и место.
В большой аудитории длинные узкие парты поднимались амфитеатром так, что студенты, сидящие сзади, оказывались на голову выше передних. Румия пристроилась на третий ряд. Вошла женщина, напомнившая Румие Мирей Матье – фотография певицы была наклеена на обложке маминого фотоальбома, и однажды она раскрасила ей красным фломастером губы. Гул продолжался. Женщина похлопала в ладоши, чтобы привлечь внимание, дождалась, когда все притихли, представилась и сказала, что будет вести психологию. Румия записала ее имя-отчество.
Началась перекличка:
– Анисимова!
– Здесь!
– Белякова!
– Я!
– Бойчук!.. Так, отсутствует. Вирва… Вырва…
– Вырвикишко! – раздался голос, а следом всеобщий смех.
Румия знала, что до нее с буквой «С» очередь дойдет нескоро, и осматривала ряды. Волосы длинные распущенные, волосы короткие, волосы, убранные в хвост. Сбоку – девушка с длинным носом, что-то пишет в блокнот. Почти все девчонки. Мадина так хотела, чтобы Румия поступила на физкультурный, где много мальчишек, но это точно не для нее. После бега кололо в боку.
Она оглянулась и встретилась взглядом со скуластым парнем. Тот внимательно посмотрел на нее, и Румия отвела глаза.
– Сеитова!
Вздрогнув, она подняла руку:
– Я!
– Как правильно ударение: Ру́мия?
– Румия́! – звонко сказала она и тут же втянула голову в плечи, так как многие обернулись.
Сзади легонько похлопали по плечу.
– Ты татарка? – спросил скуластый.
Румия не успела ответить, как он встал и крикнул: «Я!» на фамилию Токтамысов.
Вечером Наташа предложила сходить с ней за почтой на первый этаж. Письма были разложены на открытых деревянных полочках, подписанных заглавными буквами по фамилиям адресатов. Румия задумалась, отправила ли Мадина ее адрес абике, как обещала, и представила, как та, надев очки, разбирает квитанции, бурчит, что опять не так посчитали за свет, и исправляет что-то ручкой.
Наташа перебрала пачку из квадрата «К-Л» и радостно ойкнула.
– Это от моего парня из армии, – шепнула она. – Фотографию потом покажу.
Около вахты возник шум. Вахтерша вышла из-за перегородки и стала выталкивать двух парней.
– Девушка! – закричали они театрально. – Спасите нас!
Высокая красивая брюнетка, на вид казашка, усмехнулась и помахала им.
– Как вас зовут, прекрасная Шехерезада?
– Зарина, – бросила она, покачивая бедрами, и пошла в другое крыло.
Дописав, Румия увидела на кровати записку: «10 000». Она пошла в ванную, закрылась, отстегнула булавку с внутренней стороны бюстгальтера (так учила прятать деньги Мадина), достала скрученные в резинку купюры, отсчитала десять тысяч, остальное сунула назад. Когда положила деньги в коробку на столе перед Таней, Алена хмыкнула.
Глава 4
Жайлау[12]
Перрон актюбинского вокзала прожаривало жгучее июльское солнце. Мимо пробегали грузчики с пустыми тележками, женщина в засаленном переднике кричала: «Беляши!», хныкали дети, гудели поезда, то и дело раздавался свисток человека в кепке, который отгонял от путей зазевавшихся. Папа быстро шел впереди с дерматиновой сумкой (мама сложила в нее старую одежду: в ауле все сгодится!), чужой мужчина нес мешок муки, Румия семенила следом и боялась отстать. Если бы рядом были мама или абика, они бы обязательно крепко держали ее за руку. Но папа говорил: «Румчик, ты у меня взрослая!» – поэтому она старалась не ныть и быстро переставляла ноги. В правой руке Румия несла тряпичную сумку, куда они с мамой положили футболки, трусики, платье, альбом и цветные карандаши, в левой – одноглазую куклу Гюлярэн. Папа привез ее из Узбекистана, а соседский Рус, воспользовавшись тем, что Румия забыла ее на скамейке, расковырял кукле отверткой глаз. Имя «Гюлярэн» Румия придумала сама. Мама все время пыталась ее выбросить: «Страшная такая, людей только пугать. Есть же нормальные игрушки!»
Румия жалела куклу. Когда никто не слышал, прижимала ее к себе и говорила, что она самая красивая. Гюлярэн, стоило ее наклонить, соглашалась, закрывая единственный пластмассовый глаз. Когда-то у нее были пышное платье, расшитый камзол и несколько косичек. Одежду Рус измазал краской, поэтому пришлось сшить другой наряд: узкий и длинный, из синего лоскута бархата – если сказать честно, просто кусок ткани, обернутый вокруг туловища и ног и зашитый на спине кривыми стежками. От былой красоты Гюлярэн остались только косички.
В вагоне пахло, как в гараже дяди Берика. Люди суетились, грузили вещи, выясняли, где чье место, поднимали сумки на третьи полки и ставили под нижние, как в сундуки. Когда поезд тронулся, Румия увидела, что здание вокзала, вагоны на соседнем пути, столбы с проводами и провожающие поехали назад. За окном замелькали частные дома, одинокие карагачи и столбы, как солдаты, охраняющие весь путь поезда. Первое время станции попадались часто, потом реже, наконец, за окнами разостлалась почти голая, как дастархан[13] бедняка, выжженная солнцем степь. Румия сначала с интересом смотрела на желтые пятна полевых цветов и на встречные поезда, от рева и близости которых становилось немного тревожно. Потом ей все наскучило, и она стала рисовать платье для Гюлярэн. Когда принялась выводить накидку, папа позвал ее в коридор:
– Румчик, смотри, верблюды!
Она выскользнула из купе и прилипла к окну. Верблюдов она видела в первый раз. Хотелось разглядеть их получше, но издалека просматривались только горбы и длинные худые ноги.
В полдень выгрузились на станции Байганин[14]. Папа куда-то убежал, оставив ее одну возле мешка с мукой посреди чертополоха и велев никуда не отходить. Румия стала успокаивать Гюлярэн, что он скоро придет.
Папа вернулся на облезлом мотоцикле «Урал» с каким-то парнем. В люльку погрузили мешок, сумку, Румию усадили сверху и под стрекот мотора поехали по селу Байганину. Все казалось здесь другим, не как в их поселке с асфальтом, новыми двухэтажками, большой школой и автобазой. Улицы Байганина были пусты и состояли из серых, обмазанных глиной и кизяком жилищ, словно разбросанных в беспорядке песчаной бурей, а дорога походила на проселочную: петляла и раздавала тычки кочками да ямами.
Когда подъехали к домику на краю села, папа слез и протер носовым платком солнечные очки, в которых он выглядел как певец с обложки зарубежной пластинки. Выскочила собака с длинной мордой, лениво гавкнула пару раз и села. Вышла женщина в красном халате и платке, поздоровалась. Папа назвал чье-то имя, что-то сказал по-казахски – и она пригласила их в дом. Румия последовала за папой, который, пригнувшись, вошел в низкий дверной проем. Внутри было темновато: маленькие окна закрыли белой тканью. Женщина провела их в небольшую комнату с сундуком в углу, на полу расстелила корпе, бросила подушки. Папа прилег. Вошла девочка, на вид ровесница Румии, в спортивном трико и футболке, с длинной тугой косой. Девочка расстелила клеенку-дастархан, принесла холодный айран в больших чашках, бросила взгляд на куклу Румии и тихонько присела рядом.