Мария Омар – Румия (страница 4)

Вернувшись в палату, Румия пытается расчесать колтуны, пропуская их промеж пальцев, но волосы запутываются еще сильнее, а расчески у нее нет.

После обеда к Миле приходит мама. От нее вкусно пахнет шоколадной помадой, у мамы Румии такая была. Когда губнушка почти закончилась и ее стало трудно достать, мама выковыривала остатки спичкой с намотанной ваткой и водила ею по тонким губам. Румия тоже иногда залезала в помаду пальцем.

Мама Милы со всеми приветлива. Относит надписанные банки в жужжащий кривой холодильник и спрашивает, что принести в следующий раз. Перехватив взгляд Румии, протягивает большое красное яблоко:

– На, девочка! Как тебя зовут? Забываю постоянно. Рания?

Румия молчит.

Мама Милы кладет яблоко ей на тумбочку. Входит медсестра:

– У вас все хорошо?

Румия ложится и закрывает глаза.

Слышит шепот Милиной мамы и медсестры:

– Возьмите.

– Да вы же вчера давали!

– У вас работа тяжелая, берите.

– Ой, спасибо! Вам больше ничего не надо?

– Нет-нет! А к этой девочке из поселка так и не приезжают? Бедная… Как так можно?

Румия отворачивается, чтобы они не увидели слез, которые вот-вот выкатятся из-под ресниц.

«Почему не приезжают? – хочет сказать она. Громко и четко, как взрослая. – Мама недавно привезла апельсины. А папа – большую куклу. У Милы такой нет! Абика угощала всех эчпочмаками и сливовой пастилой! Ваша Мила лопала пастилу как миленькая. А моя мама в сто раз красивее вас и богаче! Она даст медсестре деньги, и та тоже станет со мной доброй. Думаете, я не знаю? Вы улыбаетесь, потому что Милина мама вам платит!»

Ну и что, что на самом деле никто не приезжал. Абика старая, не знает, как ездить в город, а у папы и мамы много работы. И не надо ее жалеть. Абика всегда говорит: зато мы честные.

Румия кусает губы, вспоминая, как обожглась. В тот день мама, придя с работы, первым делом увидела не ее рисунок, висящий на побеленной стене в прихожей, а перепачканные в навозе галоши. Она не ругалась, только сказала голосом, от которого у Румии заныл живот:

– Я в твои годы мыла полы, поливала огород, пасла телят. Ты растешь избалованной и неаккуратной!

Румия незаметно сняла рисунок с кривого гвоздика, скомкала и положила в карман.

Мама надела теплые штаны, растянутую домашнюю кофту, сверху – застиранный халат, взяла чистое ведро и пошла доить корову. Полчаса спустя принесла парное молоко, пузырящееся, как газировка, процедила его через марлю в высокую кастрюлю, поставила на газплиту, села чистить картошку. Тут ее крикнули с улицы, и мама пошла узнать, в чем дело. Румия увидела, что в кастрюле поднимается белая пена, подбежала, стала мешать кипящее молоко ложкой – оно уже лилось через край и шипело. Румия схватила кастрюлю, хотела ее подвинуть, но отдернула пальцы. Кастрюля качнулась и стала падать. Завизжав, Румия отскочила.

Мама в скорой сказала: «Хорошо, что обожглись только ноги». А надо было просто выключить газ.

Румия перед сном расправляет смятый рисунок и кладет его под подушку. Мысли, как голуби, клюющие зерно, копошатся в ее голове. А вдруг за ней никто не приедет? Как она тогда попадет домой? И почему мама перестала ее любить?

Ночью Румия просыпается. В горле будто застряло ядовитое яблоко. Колет в груди. Она хочет дотянуться до стакана с водой на больничной тумбочке. Хватает воздух и не может вдохнуть.

– Ап-ап, – силится разомкнуть губы. Они слиплись, как в страшной сказке. Дерево в окне машет руками-ветками, и слышится скрипучий голос:

– Ты ничего не умеешь!

– Мама! – шепчет Румия сквозь слезы. – Забери меня, я буду аккуратной.

Дома ослепительно выбеленные стены. Мама с абикой терпеть не могут пыль и бардак.

Дома шторы ярко-голубого цвета, как акварельная краска.

Дома можно ходить с голыми ногами, не бинтоваться и не сдирать новую кожу. Говорят, все равно останутся шрамы.

Дома не будет кошмаров. Здесь все родные рядом.

Глава 3

Общага

– Руми, не обижайся, но у меня личная жизнь. Сама понимаешь.

Мадина встряхнула мокрую марлю и разложила на мужские брюки, которые принесли подшить.

– Да не, все нормально.

Румия выцепила взглядом из стопки неглаженого белья кружевной белоснежный бюстгальтер и мысленно сравнила его со своим, из плотной ткани в мелкий зеленый горошек.

Мадина изящно провела утюгом по штанине.

– И ездить легче будет. Отсюда целый час добираться. И потом – девчонки, мальчишки, романтика! Настоящая студенческая жизнь – именно в общежитии! Помню, как мы пели до утра под гитару, а как к экзаменам вместе готовились, эх…

Мадина замолчала, улыбаясь.

– А почему вы медсестрой не работаете? – прервала Румия ее мысли.

– На эти деньги не проживешь, моя дорогая! А шитье меня вытащило из нищеты. Но ты все равно учись, когда-нибудь этот бардак кончится.

Вторая стрелка ушла не туда, и Мадина, смочив марлю, прогладила ее заново.

– У тебя должна быть профессия. Выйдешь замуж – кто знает, удачно или нет, но на хлеб с маслом всегда должна уметь заработать. Ничего, общага научит быть самостоятельной. Вот увидишь, тебе понравится!

– Да.

– Ну почему ты тогда такая?

– Какая?

– Смурная! Как мать твоя, когда ей что-то не нравилось. Вечно так же насупится – и пойди догадайся, что не так.

– Я… я просто не знаю, как там. Айка рассказывала, как в общаге педучилища девушку убили.

– Ну так это в Актюбинске[9]! И когда? Наверняка еще в начале девяностых. Да, тогда и грабили, и насиловали. Сейчас навели порядок. И потом училище – не институт! Просто не давай на себя наседать. Ты наивная слишком. Но это, увы, исправляется быстро. И одежду свою никому не давай, знаю общаговские привычки! Больше всего это меня бесило.

– Хорошо.

Мадина повесила брюки на дверцу шкафа и принялась за шелковую блузу. Убавила температуру на утюге, набрала из стакана полные щеки воды, брызнула на нежную лиловую ткань.

– И вообще, как тебе повезло! Я-то сюда после школы совсем одна приехала. А у тебя все-таки я есть. Что надо – подскажу, и голодной не останешься. Зацепишься в Оренбурге, будешь нормально жить, не то что в поселке. Ну за кого там выходить замуж? Выйдешь, начнется: келiн[10] то, келiн сё, принеси, подай, иди на фиг, не мешай! А тут – свобода! В детстве ты была смелая, похожая на меня. А после того, что случилось, тебя как подменили. Все, бери жизнь в свои руки. Больше абика не сидит под боком и не читает нотации!

Она передразнила абику, выпятив челюсть и сделав взгляд строгим. Румия улыбнулась.

– Знаешь, – продолжила Мадина, – я всем тут говорю, что татарка. Ну я же не вру, есть у нас татарская кровь! Вон и абика по-казахски болтает, а хочет, чтобы ее называли на татарский манер – әби! Хоть что-то от матери своей сохранить пытается. Кстати, мальчиков-казахов только в сельхозе много, но зачем они тебе: опять в аул ехать? В остальных институтах раз-два и обчелся! Я ж в студенческой поликлинике работала, знаю. А татар среди городских немало. В пединституте татарское отделение есть. Так что татарина найти больше шансов! Ты же даже светлее меня. Не зевай! И имей в виду: в политехе женихи круче.

Мадина повесила блузку в шкаф и показала на стопку вещей.

– Остальное сама догладишь? Тут осталось несложное. Я к соседке. Если за брюками придет мужчина, позовешь. Будет женщина – возьми деньги сама.

Переезжать решили в пятницу. Лифт в общежитии не работал. Румия с Мадиной, затаскивая сумки по бетонной лестнице, запыхались и взмокли.

– К сентябрю сделают, – пояснила комендантша, бодро перешагивая ступеньки впереди них.

– Солдафон, – так, чтобы она не слышала, процедила Мадина, поставила сумку на бетонную площадку между четвертым и пятым этажами и вытерла лоб. Передохнув, они снова взялись за перемотанные скотчем матерчатые ручки и после пары остановок поднялись на девятый этаж.

Комендантша затарабанила кулаком в дверь слева:

– Девочки!

Открыла невысокая девушка с термобигудями на голове. Поздоровалась и отступила, дав поставить сумку в узком коридорчике.

Комендантша, не разуваясь, прошла в большую комнату, за ней протиснулись Мадина и Румия. Внутри стояли четыре одинаковые кровати с железными дужками и покрывалами в ромбик. На одной, поджав под себя ноги, примостилась красивая светловолосая девушка, подводившая глаза маленьким черным карандашом.

– Здравствуйте! – сказала она.

За столом у окна спиной к вошедшим сидела крупная женщина. Повернувшись, она молча кивнула, не выпуская из рук книгу.