Мария Николаева – Хозяйка Багровой башни (страница 1)
Мария Николаева
Хозяйка Багровой башни
Пролог
Взрыв, внезапно прозвучавший в ночи, заставил содрогнуться стены домов портового города Линва. На один краткий миг стало светло как днем, а со стороны моря, раньше времени родилось солнце.
Испуганные жители прибрежных районов высыпали на улицы и до самого рассвета с ужасом и тайным злорадством смотрели на то, как огненное зарево полыхало на печально известном — проклятом — острове.
— Доигралась-таки, — здесь и там раздавался шепоток.
— Рано или поздно это должно было случиться, — соглашались другие.
— А что случилось-то? — непонимающе вопрошали третьи. Таких было совсем мало, ибо про Линварскую ведьму не слышали только ленивый да глухой.
И жители, встречая этот вопрос от случайных прохожих, начинали охотно отвечать. Почему бы и не почесать языком коли возмездия нынче ждать не от кого.
— Ведьма это. Не слышал? Уже три года как у нас живет да вот дожила свое, кажись. Доигралась, проклятая, — и с удовлетворением смотрели на догорающую башню. Пламя, запертое на небольшом скалистом острове, не могло добраться до портовых и складских построек, а потому горожане просто наслаждались пряным до остроты шоу.
— Ведьма? Да что ей в этой глуши делать? — недоверчиво восклицали редкие гости Линвы.
— Да знамо что: дела черные творить. Опыты на живых людях ставила она. Бессмертие, говорят, искала. Тьфу!
— И как? Нашла? — с насмешкой спросил кто-то.
— В таком огне только смерть и найдешь, — фыркнули в ответ.
— Да-а, — протянул кто-то, стоящий у самого края пристани, — хорошо горит, жарко. По заслугам, — с удовлетворением подвел итог и сплюнул на мостовую.
Горело действительно хорошо. До самого рассвета полыхало так, что, казалось, пламенем объято само море. А с первыми лучами солнца на побережье раздался страшный скрежет и знаменитая Багровая башня, бывшая страшилкой для детей последние годы, содрогнулась и накренилась, словно вина ее хозяйки была так тяжела, что притянула ее к земле.
От жилища Линварской ведьмы остался лишь пепел да обугленные каменные остовы.
От самой же ведьмы не осталось и этого.
Глава 1. Сломанная кукла
Больно было настолько, что под закрытыми веками полыхало ослепительно белым. Воздух покидал грудную клетку с отвратительным хриплым клекотом. А тело сотрясали жуткие судороги. Никогда не думала, что у меня столько нервных окончаний.
Кажется, в этот раз я немного перестаралась. Надо было замкнуть потоки по-другому, а не надеяться на извечное «авось пронесет». Как неоднократно показывает практика, в половине случаев не «проносит».
Ох, проклятье, когда отпустит-то уже?! Раньше мои проколы более чем часом-другим мучений не оканчивались, а тут словно проклял кто.
Материться хотелось в голос, но из сорванного пересохшего горла не удавалось выжать даже сип. Видимо, накричалась я уже достаточно. Хорошо, что свидетелей этому моему позору нет...
И словно в противовес последней мысли я различила чужую речь рядом.
— Не сдохла еще? — раздался равнодушный голос где-то надо мной.
— Нет, и не сдохнет. Хозяин не простит, если с его куклой что-то случится. Привязался он к этой бродяжке, поэтому помяни мое слово: если сдохнет — отправишься за ней.
— Вот напугал! — фыркнул в ответ первый, — я служу ему уже без малого с десяток лет, а эту девчонку он всего лет пять как приютил. И было бы кого! Нашел же безумную на свою голову! Ликом баба, а в душе — дитя. Никогда не поверю, что хозяин любит такое.
— Вот и молчи, дурак! А то еще услышит кто, донесет, а хозяин, сам знаешь, на расправу скор. Особенно, когда дело касается девчонки. И не нашего с тобой ума дело, за что он ее так любит.
Девчонки? Это они сейчас о ком? Я, конечно, дама весьма нестарая, но права именоваться так легкомысленно лишилась лет десять назад.
— И чего эту дуру к распределительному заклинанию понесло? Даже не знаю, что сказать хозяину, если она не оклемается.
— Да помолчи ты уже. Правду и скажем. Не уследили. Она ведь совсем умом слаба. Телом, может и повзрослела, но сознание чисто как у ребенка. Вот и бросилась к родной стихии. Она ведь стихийница сильная. Ну... могла бы быть, если бы не умственная слабость.
Вот чем больше вслушиваюсь — тем больше мне все это не нравится. Даже боль уже не так сильно раздражает, как эта непонятная беседа рядом. На моем острове посторонних не было и быть не могло — барьер лично ставила. А значит, либо я не совсем там, где должна была бы быть, либо... Нет, других вариантов просто нет и быть не может.
Вопрос о том, как я оказалась далеко от своей лаборатории, пока отложим. Сейчас главное понять, где я — и
Глаза открыть удалось далеко не с первого раза. Но зато когда я наконец смогла их распахнуть, то совершенно точно поняла одну простую вещь: я не дома. В моей лаборатории никогда не было таких белых потолков, да и балдахины я не жаловала, ибо лучшее средство от ночной гнуси — сквозняк и прибрежный бриз.
Не совсем понимая, кто я и что я, через силу подняла руку, чтобы закрыть глаза от слишком яркого дневного света. Судя по всему, провалялась я минимум часов двенадцать. Вот только стоило узреть перед носом предположительно принадлежащую мне конечность... Рука была не моя, слишком худая, тонкая, да и ноготки, неровно обломанные не могли принадлежать той, что некогда блистала в высшем столичном обществе.
Кажется, с оценкой времени, проведенном в беспамятстве, я несколько погорячилась: минимум пара месяцев прошла, а то и поболее...
Я так подвисла на разглядывании предположительно своей конечности, что совсем забыла о невольных свидетелях этой сцены. К счастью, они поспешили напомнить о себе сами.
— О гляди ты! Очухалась! А ведь тряхнуло-то ее знатно!
— Значит, выживет. Живучая она тварь все-таки. Другая на ее месте уже раз семь скопытилась бы, а эта во всякие плетения влезает с такой регулярностью, словно действительно смерти ищет.
— Да что ты от слабоумной хочешь? — безнадежно произнес один из двух находящихся в комнате мужчин.
— А лекарь ведь сказал, что не выкарабкается уже, — с прежним равнодушием в отношении меня продолжил беседу второй.
Не знаю, за кого меня здесь принимают, но разрушать чужую веру в то, что я безобидная мебель лучше пока не стоит. Уж больно много у меня скопилось врагов за последние годы. Настолько много, что в их число давно перешли даже немногочисленные друзья
— Ошибся он — вот и радуйся. Завтра с Совета хозяин должен вернуться. Юная госпожа Арлина с утра уже всем растрезвонила об этом. А ты сам знаешь, он первым делом всегда девчонкой интересуется, словно заворожила она его чем!
— Вот и я говорю: избавиться от нее надо. Если прознают, какую игрушку держит хозяин, то многим это не по нраву придет
— Не твоего это ума дело, дурак! Пусть даже и нравится ему тискать полоумную куклу — это только его дело. Да и хватит уже языками чесать. Давай, напои девчонку и вели уже подать какой-нибудь легкой закуси сюда, а то — не дай Небо — отдаст еще богам душу. Как объяснять будем? — ворчливо произнес второй.
От саднящей тупой боли, которой были пропитаны все нервные окончания, мутнело перед глазами и хорошо рассмотреть обсуждавших меня мужчин я не смогла, да и опасалась кидать прямые взгляды. И все равно что-то смутно знакомое в них было. Нет, конкретно этих двоих я не знала, но лиловый цвет облачения
Не помню. Слишком давно это было. Да и не придавала я никогда значения всем этим мелочам. Какая разница какие родовые цвета у того или иного мага, если сам он почти не носит их?
Но тот факт, что лиловый мне знаком, уже не радует. Неважно кому из моих прежних знакомых он принадлежит — я умудрилась насолить каждому.
А вот за воду — спасибо. Я даже готова простить ваше пренебрежительное отношение. Хорошо-то как! Приятный холодок прокатился по сухому пищеводу и подарил ни с чем не сравнимое удовольствие. Неосознанно желая продлить это ощущение, я попыталась языком собрать капельки влаги, оставшиеся на губах.
— Ух ты. А вот так даже на бабу похожа, — удивленно воскликнул поивший меня мужчина. — Может, не так уж и не прав хозяин. Ум в бабе не главное, а эта, если ее отмыть и подкормить, вполне ничего будет. Правда, пару лет я бы все же подождал, а то мелкая слишком, переломится еще
— Вот не советую повторять это при хозяине. И вообще помалкивай больше, а то с такой говорливостью недолго тебе занимать должность в главном доме, на конюшню к лошадям сошлют.
— Юная госпожа меня любит, заступится, — отмахнулся первый слуга. Второй переубеждать его не стал, лишь покачал головой и вышел из комнаты. Ненадолго я осталась наедине с тем, языкастым, что все никак не мог прекратить обсуждать личную жизнь своего хозяина.
Впрочем, надолго и он не задержался: наполнив стакан вновь и поставив его у изголовья кровати, на которой валялась моя обессиленная тушка, последовал за вторым.
Я наконец осталась одна.
Не то что бы я когда-то любила одиночество, скорее совсем наоборот, но последние годы заставили меня к нему привыкнуть, и я по инерции пыталась обрести равновесие в знакомой обстановке
Хотя разве есть здесь что-то знакомое? Ничего!
Оставшись одна, я наконец смогла дать волю любопытству и осмотреться по сторонам. Помещение было небольшим и не сказать что ухоженным. В подобных каморках часто селили слуг в господских домах. Обстановка тоже соответствовала: невысокий грубо сработанный шкаф, не лакированная столешница с приставленным табуретом, неширокая кровать, заправленная добротным и почти свежим бельем, да прикроватная тумба для всяких мелочей. Сейчас на ней стоял графин с прозрачной до ярких бликов водой и стакан. Вот до чего хотелось дотянуться в первую очередь. Кончики пальцев аж зудели от желания коснуться прохладного чуть запотевшего стекла.