Мария Некрасова – Большая книга ужасов — 67 (страница 39)

Сообщение прервалось орущей рекламой. Я плюхнулась на облезлый диван перед теликом и соображала, что это было. Почему этот выпуск должен заинтересовать моего неизвестного родственника? Маньяк в области, люди пропадают.

То, что пропавшие – дело дядькиных лап, я, конечно, не думала. Если бы они встретили дядьку или меня в тяжелую ночь, они бы не нашлись без видимых повреждений. Тварь не ведает пощады. Тварь жрет. Жрет все живое, пока оно не остынет или не кончится. Я видела в зеркале свои клыки в тяжелую ночь: без значительных повреждений не вырвешься. А вырвешься – сам будешь не рад. Я не знаю, что хуже: быстро умереть или стать таким же, как я. Как мы.

…Может, у неизвестного родственника просто дача в тех местах и его так предупреждали?

Я выключила телик и отправилась на кухню: чем лезть в чужие дела, лучше поспешить обезопасить все окна, чтобы Тварь не разбила. И провода в прихожей надо подобрать. Тварь не боится ударов током, но мне неохота заматывать изолентой все, что она может порвать. Покончив с кухонным окном, я нашла стяжки и скотч и битый час приклеивала пучки проводов к стареньким обоям, выкладывая полосками скотча свое имя. Я научилась находить позитив в своих подготовках к визиту Твари, даже напевала под треск ленты скотча.

Темнота застала меня на диване с книжкой. Я включила ночник, еще раз глянула в телефон: спокойная ночь сегодня, расслабься. Расслабься-то расслабься, а все равно тревожно, как будто кто-то стоит за дверью или выскочит сейчас из-за угла.

Вдох, раз-два-три-четыре-пять, выдох. Дыхательные упражнения – одно из лучших изобретений человечества. Я уже почти успокоилась, когда услышала за дверью шаги.

В многоквартирном доме глупо бояться таких вещей – мало ли кто бежит по лестнице по своим делам! Но тут было другое. Я кожей чувствовала: что-то не то. Еще не поняла сама, что, и потихоньку на цыпочках выскочила в коридор. Свет не включила, и так вижу. Тонкая дверь, набитая опилками (странно: у таких, как мы с дядькой, обычно хорошие двери). Куча обуви на полу: споткнешься, нашумишь – с лестницы услышат. Замочная скважина, здоровенная, просматривается насквозь. И сейчас она не пропускает лучик электрического света. Либо темно в подъезде, либо… Я потянула носом и напрягла слух.

За входной дверью кто-то стоял.

В оглушительной тишине на лестничной клетке за тоненькой дверью чуть слышно притопнул ботинок. Взвизгнула плащовка на куртке, и кто-то ногтем поковырял замок с той стороны.

В коридор тут же просочился запах стылого мяса – мусоропровод они, что ли, не чистят?! К горлу подступил ком, а руки сами собой сжались в кулаки.

Я вцепилась в дверную ручку и замерла, напрягая слух. Кто пришел? Почему не звонит? И почему меня опять трясет от ярости? Что-то новенькое. Валерьянки, что ли, попить?

Вдох-выдох, и меня опять оглушил этот чудовищный запах. Падаль. Стылое мясо. Чего пришло? Что тебе надо? Шпионишь?!

Она стояла за тонюсенькой дверью, набитой опилками. Женщина, с которой я столкнулась внизу несколько часов назад. Не звонила, не подавала признаков жизни. Я втянула носом мерзкий запах и сильно нажала на ручку двери. Господи, что ж я делаю?! Если она не звонит, значит, не хочет показываться. Точно шпионит! Триста шестьдесят пять на двести сорок восемь!

…Девятьсот тысяч пятьсот двадцать. Задержала дыхание. Разжала пальцы. Тетка за дверью шваркнула ногой, отшатнулась и убежала в ночь, шумно топая по лестнице.

Я уселась на пол в прихожей, пытаясь осознать, что это было. Коммивояжер? Свидетели Иеговы? Эти позвонили бы только так. Кто-то из соседей заметил движуху в окне и подошел выяснить, в чем дело? А что: если в квартире шумят, а хозяин на даче, любая бдительная соседка послушает под дверью пару минут, да и побежит вызывать полицию. Ох, кто-то сегодня дождется гостей! К этому я была не готова.

Спрашивать у матери дядькин телефон – верный способ нарваться на новые неприятности. Я перерыла квартиру и нашла договор на сим-карту с номером. Надеюсь, дядька ею пользуется. И не так уж и поздно еще…

– Александр Сергеевич?

– На связи! – голос неожиданно молодой, я думала, дядьке лет сорок.

– Это Ира. Я…

– Здоро́во! Как живешь?

– Не очень. Я, кажется, жду гостей. Какая-то женщина сперва подслушивала под дверью, а потом убежала. Похоже, это соседка решила, что к вам залезли воры.

– Давно?

– Около часа назад.

– Опа! Так, никому не открывай. Если кто еще придет – сматывайся в окно.

– Вы шутите?

– Надеюсь, что шучу. Что за город, на сутки ребенка оставить нельзя! Ты там сильно шумела?

– Шуруповертом. И телик смотрела еще.

– Может, и правда соседи… Кто-нибудь звонил?

Я рассказала ему про странное сообщение и новости по телевизору.

– Колпино, значит. – Кажется, он успокоился. – Тогда в окно можешь не прыгать. Но все равно никому не открывай, поняла? А я навещу тебя в лагере.

– Буду рада, но…

– Вот и договорились! Плюнь по ветру и скажи: «Все щенки, а я волчица».

Я подумала, что в последний раз вот так просто говорила о Твари только с Машкой, сестрой. С дядькой было легко болтать, почти как с ней. Может быть, даже легче.

– Обязательно.

– Я тебе позвоню, если не возражаешь.

Я не возражала.

31 июля (осталось 2740 дней)

День я провела на диване с книжкой. Даже в магазин не выходила (у дядьки нашлась прекрасная холостяцкая коллекция китайской лапши, я грызла прямо так, запивая сладким чаем). Каждый час включала телик, чтобы посмотреть новости. Со вчерашнего дня в области пропали еще двое. На этот раз в поселке Тельмана. За дядьку было тревожно, но я думаю, он знает, что делает, если у него дача в тех местах и он не спешит домой.

Спохватилась я, уже когда за окном стемнело. Быстро проверила цепи на окнах, провода в коридоре, заперла телик в шкаф. Тварь взяла моду появляться не ровно в полночь, а как только взойдет луна. Я не знала, сколько у меня времени, и металась от окна к окну как ненормальная. Никогда не привыкну, никогда!

Серое питерское небо опускалось все ниже. Я встала у кухонного окна и теребила в пальцах кончик натянутой цепи. Цепь позвякивала, напоминая, что никто не свободен, даже подросток один в пустой хате. И тут мне стало плохо.

Во дворе под окнами разом вспыхнули фонари. Пальцы свело до трясучки. Цепь нагрелась в руках. Я чуть шевельнула плечом, и треньк! – звякнуло о батарею вылетевшее звено. В ноздри просочился запах теплого человеческого мяса: Тварь уже близко.

Я задержала дыхание и вцепилась в подоконник. Сто пятьдесят два на триста сорок!

…Пятьдесят одна тысяча шестьсот восемьдесят. Дешевый пластик хрустнул, вонзился в пальцы острыми углами, и мне даже полегчало на какой-то момент от этой маленькой боли. Выдох. Из-за черных облаков за окном выглядывает полная луна.

У меня заломило суставы, кости, ярость застучала в висках. Осколки пластикового подоконника я нарочно зажала в кулаках, чтобы режущая боль помогла хоть как-то сохранить ясную голову. Задержала дыхание. Сейчас пальцы станут негибкими и выпустят пластиковые осколки. Ярость накатит с новой силой, а вдох заставят сделать упрямые рефлексы – как они меня бесят! Я потеряю контроль и кого-нибудь убью. Тогда все скажут, что Ирка Варшавская – Тварь и ее надо сдать в поликлинику для опытов.

Тварь и есть. Так получилось. Ни за что, ни почему, а так, потому что так. Кому-то достаются от бабушки красивые глаза, а кому-то – звериная шкура. Я не виновата, бабушка не виновата, да никто, блин, не виноват, просто так получилось. Я чуть с ума не сошла, когда осознала это. Ни за что, а просто так. Ни почему, а по законам бессердечной генетики. Она никого ни за что не наказывает, никому ни о чем не напоминает. Она просто есть, и у нее свои законы. У меня до сих пор крышу сносит, когда я об этом думаю. Тогда я задерживаю дыхание и умножаю в уме трехзначные числа. Потому что надо с этим жить, другого-то нет.

Луна, торчавшая перед глазами огромным бельмом, резко ушла вверх. По носу ударила пыльная батарея, и визгливый волчий вой вырвался из меня. Привет, Тварь. Привет.

Тварь чихнула от пыли и встала передними лапами на подоконник, как собака в ожидании хозяина. Господи, чем я думала, когда устроилась ждать ее у окна?! Да еще цепь порвала… Увидит жертву – сиганет в закрытое окно, и я не удержу… Во дворе на лавочке, как назло, нарисовалась компания с гитарой. Только что их не было! Через двойной стеклопакет Тварь прекрасно слышала запах теплого мяса.

Желудок стиснуло ледяной рукой, луна расплылась перед глазами. На лапу капнуло теплое – слюна! Моя собственная и чужая, звериная. Голод и ярость – вот все чувства Твари. Я не должна быть такой. Я никогда не стану такой. Есть Тварь, есть я. Сейчас у нас общее тело, но к утру это пройдет, я знаю… Двести пятьдесят шесть на пятьсот семьдесят два!

…Сто сорок шесть тысяч четыреста тридцать два. Спазм скрутил мой желудок, и новый приступ ярости ударил по вискам. Слюни заливали подоконник. Компания на лавочке заняла все внимание Твари. Задние лапы ее напряглись для прыжка…

В последний момент я успела развернуть лапу и заставила Тварь прыгнуть не в окно, а назад, в глубину кухни. Мы больно влетели мордой в шкафчик, внутри его загромыхали кастрюли – так, что Тварь вздрогнула, и мне сразу полегчало. Мы больше не видели жертвы, и ярость отступила. У меня было несколько секунд, пока Тварь не опомнится и снова не побежит к окну. Я должна ее удержать. Пусть эти с гитарой уйдут. Пусть не дразнят мою Тварь.