Мария Мельникова – Крестный ход над Невой (страница 10)
– О! привет, Стёпыч, – удивлённо прошептал папа.
– Ну ты даёшь, па! – вздрогнул Степан и тихо рассмеялся. – Ты прям как призрак! Я думал, здесь никого нет…
– Годы тренировок, – усмехнулся папа.
Он легко и проворно, а главное, совершенно беззвучно двигался в полумраке кухни, готовя завтрак.
– Стёпыч, как же я рад тебя увидеть! – Он обнял сына и звонко, как младенца, чмокнул его в затылок. – Давай вместе завтракать, как раньше бывало. Давай, а? Вот здорово будет!
– Я только – за! – прошептал Степан.
Он не знал, чем помочь, поэтому тихо сел за стол и стал наблюдать за тем, как папа наливает чай, делит напополам свою яичницу и торопливо, с кочками и ямками, намазывает масло на хлеб.
– Тебе нужно нарезать бутерброд на вагончики? – спросил отец, весело посмотрев на сына через плечо.
– Да нет… Я уже вырос, – грустно ответил Стёпа.
– Да-а-а, уже вырос… Что за жизнь-то?! – тяжело вздохнул отец. – Вот так в следующий раз тебя увижу, а чтобы поцеловать, придётся вставать на табуретку или подпрыгивать! Время бежит, время летит…
Ели молча. Папа торопился на работу, а Стёпа прислушивался к тихой боли, поскуливающей у него на душе.
«Почему всё теперь так? – думал мальчик. – Каждый живёт своей, какой-то отдельной, обособленной от других жизнью, и до остальных нет ни времени, ни интереса, ни сил. Раньше всё было иначе: меня все любили, я был так счастлив! Я всегда смеялся. А теперь…»
«А что теперь-то не так? – Степан вдруг услышал у себя в голове родной, немного скрипучий, весёлый голос Петруши. – Просто ты вырос, ешь целый кусок хлеба, и его не нужно нарезать для тебя на прямоугольные вагончики. И если ты будешь целыми днями смеяться, то это – явный признак чего-то нехорошего. Поверь мне, старому дураку. Это тебе не нужно. А вот посмотреть по сторонам очень даже пригодится… Вот папа твой уходит сейчас до самой ночи, а тебе половину завтрака отдал и не моргнул. Ты думаешь, это ничего не значит?! А по мне так – это и есть самая настоящая любовь…»
Мальчик подскочил от этой мысли как ужаленный, и не потому, что Петруша командовал в его мыслях и наводил там свой порядок, а потому, что сам он, как последний эгоист, даже не поблагодарил отца за заботу. А если честно, то даже и не заметил её.
– Ладно, Стёпыч, мне пора. Спасибо за компанию! Почаще бы так… – папа устало поднялся, обнял на прощание сына и пошёл в прихожую.
Ни одна сильно потрёпанная пластинка паркета не скрипнула под его шагами…
– Это тебе спасибо! – шепнул ему вслед мальчик.
Свет в холодильнике был таким ярким, что на некоторое время ослепил. Мелко моргая белёсыми ресницами, Стёпа торопливо сооружал горки бутербродов и засовывал их в пакет.
– Стой! Это тебе! – крикнул он, поймав отца уже на лестнице. – Я съел твою яичницу… Возьми хоть это…
Отец остановился.
– Вот это да! – удивлённо пожал он плечами. – Знаешь, я так редко вас вижу, что мне уже кажется, что я вам не нужен. Что вы меня забыли. Ты сказал, что я как призрак… Я уже давно чувствую себя призраком. Спасибо тебе, друг, что оживил!
Папа тяжело вздохнул и побежал вниз по лестнице, в глухой, ещё пустынный двор. На ходу он открыл сумку и, засовывая туда свёрток, не заметил, как из неё выпал светящийся в полумраке прямоугольник и шмыгнул под ступеньку.
Степан поднял его и, не вглядываясь, сразу узнал – это была фотография, на которой вся семья была в сборе и все улыбались…
Стёпа вернулся на кухню, подсел к окну и взял чашку с остывшим чаем. Некоторые окна уже светились, за ними пробуждалась жизнь: мелькали тени, загорался и гас свет, начали хлопать двери подъездов, кисло аплодируя тем, кто встал ни свет ни заря, чтобы бежать на работу.
На столе лежала фотография, Степан смотрел на неё и думал: что такое любовь? Это внимание и забота? Но ведь они могут быть очень незаметными. Вот папа, например, работает с утра до ночи, заботясь о том, чтобы им было хорошо. Но он постоянно занят и поэтому ничего не замечает. Не знал и не защитил, когда его сына били, изводили со свету… Папа, наверное, так никогда и не узнает, что его, Степана, уже могло не быть на этом свете. Разве лично ему хорошо, что папа так заботится о них? Ведь он всегда ждал от него другого: защиты и поддержки. А их никогда не было. Всегда он оставался один на один со своими проблемами.
А Петруша? Кто он? Почему этот совершенно незнакомый человек всё про него знает, готов выслушать, смотрит без отвращения и издёвки. И оказался рядом именно в тот момент, когда Степан подошёл к самому краю?
«Петруша точно любит. Он даже весь светится. Он вообще всех любит», – отвечая своим мыслям, вслух проговорил Степан.
– Господи! Ты-то что здесь уже делаешь? – вскрикнула бабушка, включив свет. Она тоже умела неслышно ходить по скрипучему паркету. – Не спится? – спросила она, внимательно всматриваясь во внука поверх очков.
– Да, я уже давно встал. Папу даже проводил. Выспался, наверное…
– В школу-то собираешься идти? Или всё дурью продолжаешь маяться?
– Да ладно тебе, чего сразу-то?! – взъерошился Степан.
– Да ты не кипятись, – торопливо зашептала бабушка. – Ты знаешь, сколько раз уже звонила твоя классная преподавательница? Уйму! Со счёту сбилась. Всё на тебя жалуется, что уроки прогуливаешь, интереса к учёбе не проявляешь, на кружки не ходишь, с одноклассниками не общаешься. А я всё под старую дуру кошу и матери твоей ничего не передаю. Но пора уже и за ум браться! Пока на учёт не поставили… А ведь доиграешься! У нас в роду ни лентяев, ни прогульщиков отродясь не было!
– Наверное, меня вам подбросили, – с неприязнью усмехнулся Степан.
– Скажешь тоже… Подбросили его! Никогда такого не думала, наш ты весь от носков до макушечки! А вот то, что пора тебе взрослым становиться и учиться ответственность хотя бы за себя самого брать – это точно! Ладно, волком-то на меня не смотри, пусть с тобой родители воспитательную работу проводят, а мне ты вот что скажи: яичницу или кашу на завтрак будешь?
– Спасибо, бабуля, я уже позавтракал. С папой. А у нас кого-нибудь в роду убивали?
– Господи, помилуй! О чём это ты говоришь?! – Бабушка отмахнулась от него полотенцем. – Да и откуда мне про весь род знать? Про дореволюционных наших я вообще ничего не знаю, не принято было о них говорить: и мама моя молчала, и бабушка всегда молчала, даже про войну и блокаду ничего они мне не рассказывали. Я после войны родилась, следовательно, ничего не видела, кроме послевоенной нищеты…
– А в сталинские репрессии никто не попал? – уточнил Степан.
Бабушка задумалась, а потом сказала:
– А вот не знаю точно… Может, и попал… Есть несколько тёмных страниц в биографии моей бабушки. Но кто теперь что узнает? Столько десятилетий прошло, всё уже забыто и плесенью съедено.
И бабушка стала хлопотать над кастрюлей с кашей. А Степан подумал: «Ведь и она меня любит, она тоже всё время заботится обо мне…»
Вскоре квартира ожила, на кухне стали собираться все остальные члены семьи. Сначала пришла мама. Она выглядела так, будто не спала эту ночь, а разгружала вагоны с цементом. Серое, сильно похудевшее лицо её от усталости было лишено мимики и казалось маской, надетой на какого-то другого, незнакомого человека.
– Стёпушка! Здравствуй, дорогой. Ты уж встал?
Мама пыталась улыбнуться, но у неё это не получилось, только беспомощно вздрогнули уголки губ и тут же опустились.
– Так, понятно! Опять карапуз наш бузил! Он тебя замучает до смерти, попомни мои слова! – бабушка ткнула в мамину сторону ложкой, покрытой комочками манной каши.
– Спасибо, ты уже и кашку сварила… пойду, разбужу детей… Стёпушка, а ты-то покушал?
– Ага! – не вдаваясь в подробности, кивнул Степан.
Мальчик наблюдал, как мама заглянула в его комнату и окликнула брата, потом зашла в комнату бабушки, где жили сёстры. Степан смотрел, будто видел всё это впервые, будто со стороны, и пытался понять, почему каждый шаг, каждый жест матери отдаётся в его сердце такой сильной болью. Это обида? Или сочувствие?
Из комнаты родителей послышался пронзительный визг младшего брата.
– Ну понятно! Собрать детей она не успела… – философски заключила бабушка, разливая кашу по тарелкам.
– Почему? Я-то свободен, значит, пойду нянчиться… – усмехнулся Степан.
– Молодец! – подмигнула бабушка. – За это хвалю!
– Спасибо, родной! – столкнувшись с сыном в дверях, сказала мама. – Ты покачай его не множко, может, ещё поспит…
Она торопливо, будто скрывая навернувшиеся слёзы, на мгновение положила голову на плечо Стёпы и прошептала ещё раз:
– Спасибо! Я тебя очень люблю… Просто я так устала…
Маленький Гоша дрыгал руками и ногами, будто борясь с невидимой паутиной, и время от времени издавал громкий, резкий вопль. Степан подошёл к нему, осторожно и неловко взял его на руки. А потом стал ходить по комнате, укачивая брата, и хрустящим шёпотом напевать себе под нос: «Баюшки-баюшки, Гошка засыпаюшки…»
Комната родителей была похожа на музей семьи. Здесь было собрано много разных вещей, которые когда-то принадлежали ему, Наташе, Оле и Паше, а теперь перешли к младшему.
Было интересно увидеть их все в одном месте, как альбом со старыми воспоминаниями – у каждой вещи был свой, запомнившийся с раннего детства запах, свой звук, своя история.
Гоша, прижавшись к груди брата, охотно уснул, пустив длинную, блестящую слюну, и не мешал прислушиваться к воспоминаниям.