Мария Марцева – Криминальные истории. Магазин у дороги (страница 15)

— Лицом к лицу, — повторил следователь. — То есть они стояли друг напротив друга. Разговаривали, может, спорили. И вдруг — удар.

— Да. И ещё деталь. Удар хоть и пришёлся точно, но это не профессиональная работа, не рука убийцы-«мокрушника». Скорее — удача напополам с яростью. Сильный, эмоциональный удар снизу вверх, который случайно — или, скажем так, по закону подлости — попал точно в цель. Человек бил в ярости, вкладывая всю силу. И попал, куда не целился даже, — в сердце.

Темнов прошёлся по лаборатории, обдумывая. Картина обретала плоть. Не хладнокровный расчёт, не наёмный убийца. Кто-то свой, кто-то с кухни, кто пришёл к Гаврилову вечером, схватил в порыве нож и ударил. Преступление страсти, преступление обиды.

— А отпечатки на ноже? — спросил он, останавливаясь. — Раз убийца его мыл — стёр и пальчики?

— И да, и нет. — Жучкова хитро прищурилась. — Рукоять он протёр, это видно — она подозрительно чистая, ни одного смазанного следа, что для рабочего кухонного ножа странно. Обычно на таких — десятки наслоившихся отпечатков. А тут — голо. Значит, целенаправленно вытерли. Но! — Она подняла палец. — Я сняла кое-что другое. Не с рукояти. С лезвия, у самого основания, осталась микрочастица. Волокно. Текстильное. Тёмное. Зацепилось, когда нож вытаскивали или когда вытирали наспех. Я его изъяла, сейчас исследую состав. Если найдём одежду или ткань, откуда оно, — будет ниточка к убийце. В прямом смысле ниточка.

— Хорошо, — кивнул следователь. — Очень хорошо, Вероника Павловна. Значит, подытожим. Орудие — кухонный нож из рабочего набора «Серебряной устрицы», номер восемь по твоей описи. Убийца им воспользовался, вымыл, вернул на планку. Удар — один, в сердце, снизу вверх, лицом к лицу, в ярости, человеком примерно роста Гаврилова или ниже. Отпечатки стёрты, но осталось текстильное волокно. Картина — спонтанное убийство, совершённое кем-то из своих, в порыве сильных чувств.

— В точку, — согласилась эксперт. — И добавлю ещё штрих. Я тут осмотрела кухню повнимательнее, по фотографиям с места. Тот опрокинутый табурет и рассыпанные приправы — помните? Так вот, рассыпана была соль. Крупная морская соль, из открытой банки. И в этой соли — частичный отпечаток подошвы. Смазанный, неполный, но кое-что есть. Рифление, размер. Обувь не поварская — у поваров специальная, с гладкой антискользящей подошвой. А тут — обычный ботинок или туфля с рифлёным протектором. Городская обувь. То есть человек пришёл с улицы, в уличной обуви, не переобувшись в рабочую. Значит, не заступал на смену. Пришёл со стороны. Гость. Или тот, кто уже не работал и пришёл просто так.

Темнов остановился, и в глазах его блеснул интерес.

— Уличная обувь, — повторил он. — Не переобулся в рабочую. То есть человек точно не из тех, кто был на вечерней смене и задержался. Тот переоделся бы. А этот пришёл с улицы — поздно вечером, после закрытия. К Гаврилову. В уличных ботинках. — Он помолчал. — Либо посторонний с ключом, либо… бывший сотрудник. Тот, кто тут больше не работает, но кого Гаврилов мог впустить. Или у кого остался ключ.

— Опять мы возвращаемся к «бывшим», — заметила Жучкова. — К тем, кого уволили.

— Возвращаемся, — кивнул следователь. — И всё настойчивее. Семён как раз поднимает кадры. — Он достал телефон, набрал Грачёва. — Семён, ты где? Что по персоналу?.. Так. Угу. Понял. Жду тебя в кабинете, поднимайся, как закончишь.

Убрав телефон, он повернулся к эксперту.

— Грачёв говорит — список почти готов. Текучка, как и предполагали, бешеная. За последние полгода Гаврилов уволил человек восемь. Поваров, помощников, официантов. Кого за дело, кого по настроению. Несколько человек ушли со скандалом. С этими и будем разбираться в первую очередь.

— А волокно я к тому времени добью, — пообещала Жучкова. — И отпечаток подошвы по базе прогоню, размер хотя бы определю. Будет вам, Андрей Викторович, с чем сравнивать, когда подозреваемые появятся.

Темнов ещё раз взглянул на нож в пакете — на тот самый, восьмой, что висел среди собратьев и едва не затерялся среди них навсегда. Хитрый ход убийцы — спрятать орудие на самом видном месте, в общем ряду, — едва не сработал. Едва. Но не учёл преступник въедливости «рентгена» Жучковой и её знания о коварных микрощелях, куда затекает кровь и откуда её уже не вымыть никаким мылом.

— Знаешь, что меня во всём этом цепляет, Вероника Павловна? — задумчиво проговорил следователь. — Этот человек действовал противоречиво. С одной стороны — порыв, ярость, спонтанный удар первым попавшимся ножом. А с другой — потом хладнокровно вымыл орудие, вернул на место, протёр рукоять от пальцев. Это уже не порыв. Это расчёт. Будто сначала им двигала ярость, а потом — холодный страх и желание замести следы.

— Так часто бывает, — пожала плечами эксперт. — Сначала аффект — ударил, не думая. А потом адреналин схлынул, человек осознал, что натворил, испугался — и начал заметать. Мыть, вытирать, прятать. Это очень человеческая реакция, Андрей Викторович. Жуткая, но человеческая.

— Человеческая, — эхом повторил Темнов. — В том-то и беда. Убил не зверь, не маньяк. Убил кто-то обычный. Доведённый до края. Затаивший обиду. — Он направился к двери. — Спасибо, Вероника Павловна. Отличная работа. Орудие у нас есть. Теперь нужен тот, кто держал его в руке. И, чует моё сердце, искать его надо среди тех, кого этот блестящий, талантливый и невыносимый человек вышвырнул на улицу.

Он поднялся к себе в кабинет, где его уже поджидал Грачёв с толстой папкой кадровых документов под мышкой. Лицо у оперативника было оживлённое — верный признак того, что он накопал что-то стоящее.

— Андрей Викторович, тут такое! — с порога начал Семён, выкладывая бумаги на стол. — Я по уволенным прошёлся. И знаете, что выяснил? Среди тех, кого Гаврилов выгнал, есть очень любопытные персонажи. Но это ещё не всё. Я тут поговорил с кухонными работниками — и оказывается, у Гаврилова был помощник. Правая рука. Су-шеф, Денис Коршунов. Молодой, талантливый, амбициозный. И вот что про него говорят все в один голос: парень спал и видел, как бы занять место Гаврилова. Метил в шефы. А старик его держал в чёрном теле, не пускал наверх, при всех унижал. Между ними последнее время — открытая вражда.

Темнов медленно опустился в кресло, придвинул к себе папку.

— Вот как, — проговорил он. — Помощник, мечтающий о месте начальника. Старая как мир история. Зависть, честолюбие, придавленные амбиции. И смерть шефа открывает ему прямую дорогу наверх. — Он раскрыл папку. — Что ж, Семён. Давай-ка с этого Коршунова и начнём. Очень мне интересно, где был наш честолюбивый су-шеф вчера вечером, с десяти до полуночи. И не было ли на нём, часом, уличных ботинок с рифлёной подошвой. И тёмной одежды, от которой могло оторваться волокно.

За окном кабинета по-прежнему сыпал мокрый ноябрьский снег, а на столе лежала папка с десятком имён — людей, обиженных, униженных, выгнанных и затаивших злобу на блестящего тирана в поварском кителе. И где-то в этом списке, Темнов чувствовал, скрывалось имя того, кто прошлой ночью схватил восьмой нож с магнитной планки и нанёс единственный, роковой удар.

Глава 3. Зависть

Денис Коршунов оказался именно таким, каким Темнов его себе и представлял, — высоким, поджарым мужчиной лет тридцати пяти, с резкими, нервными движениями и горящими тёмными глазами человека, привыкшего держать себя в постоянном напряжении. Он вошёл в кабинет следователя, не дожидаясь приглашения сесть, рухнул на стул и сразу же закинул ногу на ногу — поза вызывающая, защитная.

— Денис Андреевич, — начал Темнов, неспешно раскладывая бумаги. — Вы работали су-шефом у Гаврилова. Правая рука. Второй человек на кухне. Расскажите, какие у вас были отношения.

Коршунов усмехнулся — кривовато, горько.

— Отношения? — переспросил он. — А были ли они вообще, отношения, с этим человеком? У Льва Аркадьевича отношения были только с самим собой. И со своей славой. Все остальные — обслуга. Инструменты. Я был хорошим инструментом, потому он меня и держал. Острым ножом, которым удобно резать. Но человеком он меня не считал. Как и всех прочих.

— Жёстко вы о покойнике, — заметил следователь.

— А чего юлить? — Коршунов резко подался вперёд. — Вы же всё равно узнаете, вам уже наверняка напели. Да, мы цапались. Да, я его терпеть не мог. И что? Полгорода поваров его терпеть не могли. Он был гениальный кулинар и отвратительный человек. Это не я придумал, это все знают.

Темнов откинулся на спинку кресла, разглядывая собеседника. Тот не запирался, не строил из себя скорбящего коллегу — наоборот, выкладывал неприязнь напоказ. Либо искренен до безрассудства, либо очень хитёр и играет на опережение.

— Говорят, вы метили на его место, — произнёс следователь ровным голосом. — Что мечтали стать шеф-поваром «Серебряной устрицы». А Гаврилов вас не пускал. Держал в тени.

Лицо Коршунова дёрнулось. На скулах проступили желваки.

— Держал в тени — мягко сказано, — глухо проговорил он. — Я ему half своих блюд придумал. Половину меню, которым он гордился, которым хвастался в этих своих интервью, — разработал я. Мои рецепты. Моя голова. Мои руки. А он подавал это как своё. Ни разу — ни единого разу! — не упомянул моего имени. Я для него был никто. Тень. «Подай, принеси, нарежь, а думать тут я буду». — Он сжал кулаки. — Да, я хотел своё место. Хотел быть шефом. Я это заслужил. А он стоял у меня на пути, как скала. И не собирался двигаться. Говорил: «Ты, Коршунов, при мне до пенсии в подмастерьях проходишь, если не научишься язык за зубами держать».