Мария Марцева – Карьер (страница 8)

Старуха быстро огляделась по сторонам и чуть подалась к нему.

— С каждого прилавка берут долю. Ниже нужной цены не продашь — ругаться придут. Выше — пожалуйста, хоть втридорога ставь. — Она недовольно поджала губы. — Не рынок, а оброк. Иди, сынок, не стой возле меня долго.

Игорь молча кивнул и отошёл. Здесь всем заправляли уже не спрос и не совесть, а чья-то чужая жёсткая воля.

Он пошёл дальше — и скоро увидел, чья именно.

Между рядами неторопливо, вразвалку шёл молодой парень в кожанке, с барсеткой под мышкой. Сытый, уверенный, наглый. Он обходил прилавки так, словно осматривал собственные владения. Торговцы без слов совали ему мятые купюры, кто-то отдавал кусок мяса, кто-то пакет с товаром. Один мужчина протянул деньги заранее, не дожидаясь, пока к нему подойдут, — лишь бы не злить.

Парень брал всё не считая, небрежно бросал в барсетку и шёл дальше. Никто не смел ни возразить, ни хотя бы косо посмотреть. Среди бела дня людей обирали так привычно и буднично, словно это была обычная плата за свет или воду.

Игорь отвернулся, чтобы не выдать себя взглядом, и отошёл к мясному ряду. Там, с краю, на ящике сидел пожилой мужик в фартуке и рубил кость. Игорь присел рядом, завёл разговор о пустяках — о погоде, о дороге, о мосте на Каменке.

Сначала тот отвечал скупо, потом присмотрелся внимательнее.

— Погоди-ка. Ты ведь из Завьяловых. Пасынок Степана Игнатьича. Младший, который воевал.

— Да, это я.

— Вернулся, значит. — Мужик отложил топорик и вытер руки о фартук. — Не вовремя ты вернулся, парень.

— Почему?

Старый торговец помолчал, оглянулся — нет ли поблизости того парня с барсеткой, — и заговорил тише:

— Здесь теперь всё под одной рукой. Рынок, магазины, завод. Даже похоронное дело — и то у него. Умрёшь — всё равно ему заплатишь.

— Под чьей рукой?

Мужик снова помедлил, словно не решался произнести имя. Потом сказал тихо, почти одними губами:

— Север. Северин Гладков.

И, будто сбросив с себя тяжесть, заговорил уже быстрее:

— Пришёл неизвестно откуда, года три назад. Сначала был тихий, вежливый, аккуратный. А потом раз — и весь город у него в кулаке. Хитрый гад. И жадный. И на чужую жизнь ему наплевать.

Игорь слушал молча, не перебивая. Имя постепенно складывалось в конкретного человека. Северин Гладков. Хозяин чужих судеб.

— Наплевать на чужую жизнь? — переспросил он.

Мужик исподлобья глянул на него и снова осторожно посмотрел по сторонам.

— А ты как думал? Он не только решает, сколько будут стоить хлеб и водка. Он решает, кому жить, а кому нет. — Голос его стал ещё тише. — Кто встанет поперёк — тот пропадает. Один вдруг спился, хотя раньше в рот не брал. Другой утонул в речке будто бы по пьянке, хотя плавал лучше любого. Третьего машина сбила — и ни машины потом не нашли, ни водителя. Закон здесь один — его слово.

За обычными поборами, за грязью и обшарпанными рядами вдруг проступило что-то куда более страшное. Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— А кто у него в помощниках? — негромко спросил он. — Вон тот, с барсеткой?

Мужик скосил глаза, не поворачивая головы.

— Этот на рынке деньги собирает. Вон тот, у ворот, в серой куртке, — дурь возит, молодёжь травит. А вон тот, кривой, у пивной палатки, — долги выбивает. У него рука тяжёлая. Лучше с ним не сталкиваться.

Игорь запоминал лица и роли так же, как когда-то запоминал расположение вражеских постов. То, что прежде было просто смутной сетью, постепенно обретало очертания. Сборщик, наркоторговец, выбивала. И над всеми — одно имя.

— И что, никто не жаловался? — спросил он. — В милицию, в район?

Мужик горько усмехнулся и кивнул в сторону въезда на рынок. Там стояла милицейская машина, а рядом, о чём-то лениво переговариваясь, стояли тот самый сборщик с барсеткой и человек в форме. Оба смеялись, как старые знакомые.

— Видишь? — Мужик сплюнул. — Вот тебе и милиция. Первые друзья. Напишешь заявление — оно ещё по дороге пропадёт. А потом сам пожалеешь, что вообще рот открыл. Был тут один смелый... написал. И где он теперь — никто не знает.

Игорь молчал. Выходило, что беда здесь была куда глубже, чем просто шайка наглых вымогателей. Гниль уже добралась и до формы, и до власти. Закон в городе больше не защищал людей.

Он ещё немного постоял и снова оглядел рынок. Теперь он видел не просто продавцов и покупателей. Он видел, как при одном упоминании имени люди невольно снижают голос, озираются, бледнеют. Как старуха у зелени втягивает голову в плечи. Как мясник всё время косится на ворота. Город держался уже не на законе и даже не на голой силе, а на вязком, липком страхе. На том самом страхе, который Игорь видел в чужих сёлах под властью полевых командиров. Там люди точно так же замолкали, точно так же отводили глаза, так же платили дань и хоронили тех, кто пытался сопротивляться.

— Спасибо, отец, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо за правду.

— Да не за что. — Мужик снова взялся за топорик. — Ты вот что, парень. Раз уж вернулся — сиди тихо. А лучше уезжай. Таких, как ты, здесь не любят. Здесь любят покорных.

Игорь ничего не ответил. Сунул руки в карманы и пошёл к выходу — мимо милицейской машины, мимо смеющегося сборщика. Шёл ровно, не торопясь, не отводя глаз, но по дороге всё отмечал про себя: лицо человека в форме, номер машины, манеру держаться того, кто носил барсетку.

С рынка он уходил уже не просто с догадками. Теперь у безликой беды было всё: имя, лицо, люди, щупальца. Северин Гладков. Север.

Злость, которая кипела в нём весь день, улеглась, уступив место холодной и знакомой ясности. Так бывало перед выходом, когда туман неизвестности рассеивался и впереди наконец появлялась цель. Смутная угроза обрела форму, а значит — по ней уже можно было бить.

Игорь шёл по разбитой улице к дому и думал спокойно, без горячки. Если он хочет вытащить город из этой трясины, идти нужно не на сборщика с барсеткой, не на выбивалу у пивной, не на продажного милиционера. Бить придётся в самый верх. В того, чьё имя здесь произносят шёпотом. В того, кто решает, кому жить.

Глава 12. Чужая свадьба

Соседи через два двора, Кравцовы, выдавали замуж дочь. И несмотря на пыль, на безденежье, на чужую власть, которая держала город за горло, гулять собиралась вся улица. Так уж здесь было заведено: что бы ни происходило вокруг, а свадьба есть свадьба.

— Сходил бы, Игорёш, — сказала утром мать, поправляя ему ворот рубахи. — Нехорошо людей обижать. Кравцовы тебя ещё мальчишкой помнят. Да и сам хоть развеешься. А то всё ходишь со своими тяжёлыми мыслями.

Игоря на свадьбу не тянуло. Но он понимал: на таком празднике видно весь город — кто как живёт, кто кого боится, кто как держится. Лучшего случая присмотреться и не придумаешь.

— Схожу, мам, — кивнул он.

Во дворе у Кравцовых, под брезентовым навесом, составили столы и накрыли их чем смогли. Из старых колонок играла музыка, девушки надели платья, мужчины — галстуки, какие только нашлись в шкафах. Люди старались веселиться громко, наперекор серым будням, будто хотели отстоять у беды хотя бы один светлый день. Игорь смотрел на всё это и видел за весельем надрыв. Праздник держался из последних сил — как и весь Гранитный.

Его сразу узнали, окликнули, усадили к своим.

— О, младший Завьялов! Живой! Садись, солдат, сначала штрафную!

Кто-то пожал руку искренне, по-доброму. Кто-то присматривался настороженно — слухи о человеке, который не кланяется Северу, уже успели разойтись по городу. За столом сидели всё те же лица, которые Игорь видел у колонки и на заводе: усталые, настороженные, придавленные жизнью. Под звон рюмок и стаканов шли осторожные разговоры, и Игорь, как всегда, больше слушал, чем говорил.

Жених — молодой парень, будущий зять Кравцовых — раскраснелся, обнимал невесту, что-то шептал ей на ухо. Она смеялась. На мгновение Игорю даже показалось, что всё стало как раньше — как до войны, как и должно быть у людей.

И тут всё будто надломилось.

Во двор, не спрашивая разрешения, вошли несколько парней в кожаных куртках. Люди Севера. Музыка не остановилась, но за столами сразу повисло напряжение. Игорь почувствовал его кожей — как перед грозой. Гости опустили глаза в тарелки, будто старались стать незаметными.

Отец невесты побледнел. Быстро поднялся, засеменил навстречу, натянув на лицо заискивающую улыбку.

— Проходите, гости дорогие... Милости просим... Чем богаты...

Старший из пришедших — кривой, тяжёлый, тот самый, что выбивал долги на рынке, — отвёл хозяина в сторону. Наклонился к нему, что-то тихо говорил, кивая то на столы, то на навес, то на молодых. Хозяин торопливо закивал, полез за пазуху, дрожащими пальцами отсчитал деньги и отдал.

Игорь видел всё.

Налог на счастье. Даже этот день здесь оказался обложен данью, как базарный прилавок.

Но и этого им показалось мало. Парни пошли вдоль столов, вразвалочку, с ленивой наглостью. У одного гостя забрали конверт, приготовленный для молодых. У другого сняли с руки часы — мол, дай поносить. У третьего просто потребовали:

— Давай, дядя, скинься на уважение. Не жмись.

Люди отдавали молча, через силу улыбаясь, лишь бы не злить. Игорь сидел, сжав кулак под столом так сильно, что побелели костяшки. Но лицо держал спокойным. Смотрел. Запоминал.

Один из бандитов, помоложе, распалился — не от водки, а от ощущения чужого страха. Подошёл к жениху, тяжело хлопнул его по плечу.