Мария Марцева – Карьер (страница 12)

Но сначала нужно было сделать другое. Сначала — вырвать её из этой ямы окончательно. Запереть, удержать, пережить вместе с ней самое страшное, пока отрава не выйдет из тела. Иначе она снова и снова будет возвращаться к этой двери, к условному стуку, к руке, протянутой из щели.

Игорь шёл домой через тёмный город и уже знал, что делать дальше.

Глава 17. Ломка

Выследив притон Сухого, Игорь понял простую и тяжёлую вещь: пока Марина в любой момент может дойти до того барака, постучать условным стуком и получить дозу через щель в двери, он будет терять её снова и снова. Сколько ни приводи её домой, сколько ни корми, ни береги — отрава всё равно окажется сильнее. И тогда он принял решение, которое далось ему одновременно и трудно, и легко. Запереть её. Удержать столько, сколько понадобится, пока эта дрянь не выйдет из организма.

Готовился он к этому как к долгой осаде. Освободил дальнюю комнату от всего лишнего, убрал всё, чем можно было пораниться. На дверь поставил крепкую щеколду. Заранее освободил для себя несколько дней, чтобы не отходить от неё ни на шаг. Матери и Оксане сказал коротко и прямо: будет тяжело, не пугайтесь криков. Антонина Павловна только перекрестилась, Оксана молча кивнула.

Когда Марину в очередной раз потянуло на окраину, Игорь остановил её прямо у порога.

— Пусти, — она дёрнулась, упёрлась ладонями ему в грудь. — Пусти, мне надо!

— Не пущу.

— Ты не имеешь права! — Она забилась, зацарапала ногтями его руки, голос сорвался на крик. — Игорёк, миленький, отпусти, мне плохо! Я только разок! Я вернусь!

— Не разок.

Он перехватил её крепко, но без грубости, поднял на руки ослабевшее тело и понёс обратно в дом. На его лице не было ни злости, ни жалости — только тяжёлая, холодная решимость человека, который всё для себя уже решил и назад не отступит.

В комнате он посадил её на кровать, сам сел у двери на табурет.

— Слушай меня, Марина. Отсюда ты не выйдешь. Пока не перетерпишь. Поняла?

— Не выйду? — Она вскинула на него мутные, расширенные глаза. — Ты что, правда меня запрёшь? Запрёшь?!

— Запру.

— Сволочь, — выдохнула она.

Но уже в следующую секунду тон её изменился. Она заговорила быстро, сбивчиво, почти заискивающе:

— Игорь, ну хочешь, я всё сделаю, как скажешь. Хочешь, на колени встану. Только отпусти. Один раз. Завтра сама брошу, честное слово, сама.

Игорь молчал. Он знал цену этим словам. Человек в ломке пообещает что угодно, лишь бы добраться до дозы. Он молча принимал всё, потому что понимал: начинается самое тяжёлое. С этой минуты комната стала полем боя, а он — тем, кто должен удержать рубеж до конца.

Первые часы Марина ещё как-то держалась. Ходила по комнате из угла в угол, как зверь в клетке, огрызалась, требовала, потом надолго замолкала и снова бросалась к двери. Но с каждым часом ей становилось всё хуже. То её бросало в жар, и она срывала с себя кофту, то в холод, и тогда она куталась в одеяло, стуча зубами. Всё тело ломило, суставы выкручивало. Игорь видел страдания раненых и контуженых, и теперь узнавал эту нарастающую муку.

Он подавал ей воду. Менял мокрые тряпки на лбу. Говорил спокойно и ровно, делая всё немногое, что было в его силах.

— Пей. Понемногу.

— Не хочу.

— Пей, Марина.

К ночи ломка вошла в полную силу. Марину рвало над тазом, её трясло крупной дрожью, всё тело покрывал липкий пот. Кожа шла мурашками, она то сжималась в комок на кровати, то снова металась, не находя себе места. Игорь только стискивал зубы. Смотреть на это было страшнее, чем на многие раны: человек горел изнутри, прямо у него на глазах, а он ничем не мог погасить этот огонь. Только сидеть рядом и не отступать.

В бреду Марина то умоляла, то проклинала его.

— Достань... — шептала она пересохшими губами. — Игорёк, ну достань хоть чуть-чуть... я умру... слышишь? Я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Будь ты проклят! — Она вдруг кинулась на него, заколотила слабыми кулаками в грудь. — Ненавижу! Мучитель! Тебя бы так! Тебя бы на моё место!

Он принимал и мольбы, и проклятия молча. Не отстранялся, не спорил. Только перехватывал её руки, чтобы она не поранилась, и держал. Он знал: уступить сейчас — значит погубить её. Не сразу, но наверняка.

— Я тебе всё отдам, — снова заскулила она, обмякнув. — Всё... только маленький... один укол...

— Тихо, Марин. Я рядом.

А под утро, в самом тяжёлом бреду, сквозь боль и грязь вдруг начало проступать что-то другое.

— Мост... — забормотала она, глядя мимо него — будто в потолок, а будто в прошлое. — Помнишь мост? Ты уезжал... я платье надела, светлое... я тебе махала... Игорёк, ты вернулся? Правда вернулся?

Эти слова ударили его сильнее любых проклятий. Сквозь измученное, чужое лицо вдруг проступила та самая девушка, которую он помнил все эти семь лет. Та, что стояла на мосту. У него внутри всё сжалось, и вместе с этим пришли силы — упрямые, жёсткие, не дающие сдаться.

— Вернулся, Марин, — тихо сказал он, наклоняясь к ней. — Я здесь. Держись. Слышишь? Держись за меня.

На второй день Игорь понял, что один не справится. Позвал Оксану.

Она вошла тихо, без лишних слов. Принесла всё, что нашлось из лекарств, поставила капельницу, уверенно нашла вену на иссохшей руке. Обтёрла Марину влажным полотенцем, переодела в сухое, напоила каким-то горьким отваром.

— Подержи ей голову, — сказала она Игорю. — Вот так. Не дёргай.

Женские руки делали то, чего он сам не умел. Игорь смотрел, как Оксана возится с Мариной — без брезгливости, без лишней жалости, спокойно, по-деловому и с тем особым женским состраданием, которое сильнее многих слов. И между этими двумя женщинами — одной измученной, другой сильной — протянулась первая тонкая ниточка участия. В доме стало ещё на одного человека больше, кто был готов бороться за чужую беду как за свою.

— Выживет? — тихо спросил Игорь, когда они ненадолго вышли в сени перевести дух.

— Если эту ночь выдержит — выживет, — так же тихо ответила Оксана. — Организм ещё молодой, должен справиться. Только бы душу не сломать. А это уже твоя забота, Игорь.

К концу самой тяжёлой ночи буря в теле Марины начала понемногу утихать. Дрожь стала слабее, дыхание выровнялось, метания прекратились. Она затихла, обмякла и провалилась в тяжёлый, но настоящий сон — не в забытьё и не в горячечный бред, а в сон. Игорь сидел рядом, осунувшийся, серый от усталости, и слушал, как она дышит. Ровно. Живо.

Самое страшное осталось позади — он это чувствовал. Впереди ещё была долгая дорога: недели, месяцы, возможные срывы, тоска, слабость. Но из пропасти, из той самой ямы у барака он её уже вытащил.

Под утро Марина очнулась.

Она открыла глаза — измученная, опустошённая, выжатая до дна. Но взгляд у неё был уже другим. Чистым. Ясным. Без той мутной пелены, без блуждающего тумана, который Игорь видел в её глазах всё последнее время. Она медленно оглядела комнату. Посмотрела на Оксану, задремавшую на стуле у окна. На свет, пробивавшийся сквозь занавеску. На него.

И в её взгляде было что-то такое, словно человек только что вернулся с того света.

— Игорёк, — едва слышно прошептала она. — Я живая?

— Живая, — ответил он, и голос у него дрогнул. — Живая, Марин.

На её измученном лице едва заметно проступил слабый, дрожащий отблеск прежней жизни. Той самой, ради которой стоило просидеть у этой двери трое суток, выслушать все проклятия, выдержать все мольбы и не отступить.

Игорь смотрел на неё и понимал: одну битву он выиграл. Личную, свою. И эта победа — над чужой бедой, над отравой, над собственной слабостью — давала ему силы для всего, что ещё было впереди.

Глава 18. Долговая тетрадь

Марина после ломки лежала в дальней комнате — тихая, слабая, но живая. А Игорь без дела не сидел. Слова брата о кабальных долгах, в которые загнали чуть ли не полгорода, не выходили у него из головы ни днём, ни ночью. Он понимал: чтобы разобраться, как именно Север держит людей на крючке, нужно увидеть всё своими глазами — расписки, проценты, фамилии, суммы. Пока это только разговоры, до сути не докопаешься. А словами такого врага не возьмёшь.

Начать он решил с самого близкого — с дел собственной семьи.

Дождавшись, пока Виктор уйдёт на смену, Игорь сел разбирать домашние бумаги. Повод был вполне понятный: мать просила поискать старые справки на лечение, чтобы везти их в область. Он перебирал ящик стола, папки с пожелтевшими квитанциями, потёртые конверты, перевязанные нитками. Руки сами, по старой армейской привычке, раскладывали всё по порядку: отдельно платёжки, отдельно справки, отдельно письма. Но взгляд всё время цеплялся за то, что выбивалось из обычного домашнего хлама.

На самом дне ящика, под старыми газетами и квитанциями, пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Игорь достал затёртую тетрадь в клеёнчатой обложке, перетянутую аптечной резинкой. Спрятана она была явно не случайно — так, чтобы лишний раз не попадалась на глаза, и чужой человек на неё не наткнулся. У Игоря сразу сработало чутьё. Он понял: вот оно.

Он сел у окна, поближе к свету, снял резинку и открыл тетрадь.

Страницы были исписаны рукой Виктора — мелко, плотно, как пишут люди, которые привыкли экономить бумагу. Даты, суммы, столбики цифр, короткие пометки на полях. Сначала Игорь не сразу понял, как всё устроено: записи шли не подряд, местами с пропусками, с какими-то условными значками. Но чем внимательнее он вчитывался, тем сильнее у него холодело внутри.