Мария Марцева – Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна (страница 6)

Вэйн повернулся и бросил взгляд на сапоги садовника.

— Теперь о бедняге Томе. Хозяин торжествующе тыкал нам в глаза его грязными сапогами: вот, мол, доказательство! Но рассудите здраво — что доказывают эти сапоги? Ровным счётом ничего. Том — садовник. Он пришёл на рассвете и, по его собственным словам, шёл к розарию на другом краю сада, топтался там в мокрой земле, укрывая розы от дождя. Разумеется, его сапоги в грязи! Они были бы в грязи в любом случае, виновен он или нет, — ибо вся его работа проходит в этой самой грязи. Грязные сапоги садовника после дождя — такая же естественная вещь, как мокрый плащ у того, кто шёл под ливнем. Это не улика вовсе. Уликой был бы след под окном — но как раз там, под окном, грязь чиста, а на сапогах Тома нет ничего, что связывало бы его именно с этим местом. Хозяин принял общую грязь сада за грязь преступления. Это подмена, на которую он, быть может, искренне рассчитывал, а быть может, и сам поверил в неё со злости.

Инспектор сложил руки за спиной.

— Итак, мы установили: ограбление было разыграно изнутри дома. Кто же мог его разыграть? Тот, кто был в доме ночью и под утро. Тот, кто имел свободный доступ в кабинет. Тот, кто знал, что в денежном ящике лежат деньги. И — что особенно важно — тот, кому было выгодно, чтобы все поверили в ограбление, и кто заранее имел под рукой удобного виновника. Господин Голсуорти подходит по всем статьям. Это его дом, его кабинет, его ящик. Он первым закричал об ограблении, он первым, ещё до всякого расследования, назвал виновного и был готов сей же час сдать парня констеблю — слишком уж он торопился закрыть дело, не дав нам осмотреться. А появление садовника на рассвете стало для него подарком судьбы: вот готовый козёл отпущения, человек, который «знал, где деньги, и знал расположение комнат».

— Но зачем, — спросите вы, — человеку обкрадывать самого себя?

— О, причин тому может быть немало, — ответил Вэйн. — И все они откроются, когда мы как следует прижмём господина Голсуорти. Чаще всего за такими инсценировками стоят деньги, которых на деле уже нет: проигранные, растраченные, тайно кому-то отданные. Человек залез в собственную казну или в чужую, ему доверенную, спустил всё подчистую — а теперь, чтобы скрыть недостачу и объяснить, куда делись средства, разыгрывает ограбление. «Меня обокрали!» — кричит он, и недостача волшебным образом превращается из его вины в чужое преступление. Быть может, он задолжал, быть может, присвоил доверенные ему деньги, а может, желал получить страховое возмещение. Это мы ещё выясним. Но механизм всегда один: фальшивое ограбление прячет настоящую растрату.

Под спокойным и неумолимым взглядом инспектора господин Голсуорти долго петушился, багровел и грозил жалобами начальству, но стоило Вэйну ровным голосом предложить ему объяснить, отчего же грязь под окном чиста, как под только что выпавшим снегом, — хозяин сбился, побледнел и умолк. А когда инспектор спокойно прибавил, что не составит труда проверить его денежные дела и расспросить, не было ли у господина Голсуорти недавних крупных потерь, тот окончательно сник. Деньги, разумеется, никуда из дома не пропадали — они нашлись припрятанными в самом же кабинете, в потайном отделении того же стола. Хозяин, как и предполагал Вэйн, запутался в долгах и решил разыграть ограбление, чтобы объяснить жене и кредиторам исчезновение крупной суммы, которую на деле давно проиграл. А ни в чём не повинного Тома он без зазрения совести готов был отправить за решётку.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн, когда дрожащего хозяина увели, а сияющий Том рассыпался в благодарностях. — Когда вам показывают картину преступления, не спешите смотреть на то, что в ней есть. Посмотрите на то, чего в ней нет. Спросите себя: если бы всё было так, как мне рассказывают, — какие следы это должно было бы оставить? А затем поищите эти следы. Если событие должно было оставить отметину, но отметины нет, — значит, события не было, как бы убедительно ни выглядело всё прочее. Отсутствие следа — это тоже след, и порой самый красноречивый из всех.

Дождь над холмом всё не унимался, барабаня по крыше дома Голсуорти. Но для вас в этом деле прояснилось всё до последней капли. Вы усвоили третий урок инспектора Вэйна: ищите не только то, что есть на месте преступления, но и то, чего там быть не должно — или, напротив, что непременно должно было быть, да отчего-то отсутствует. Гладкая грязь там, где полагались бы следы; чистый пол там, где должна быть пыль; сухой плащ там, где лил дождь, — вот безмолвные свидетели, что изобличают самого хитрого лжеца вернее любого признания.

Загадка №4. Чужой зонт

Грейпорт встретил то утро коротким, но яростным ливнем. Тучи налетели с моря на рассвете, обрушили на город стену воды, а к девяти часам уже унеслись прочь, оставив после себя умытые мостовые, блестящие лужи и то особое ощущение свежести, что бывает лишь после внезапного дождя. К десяти небо расчистилось, выглянуло бледное солнце — и именно в этот час инспектора Вэйна, а с ним и вас, мой друг, вызвали в почтенное заведение «Серебряный чайник» — чайную залу на Рыночной площади, где городская публика любила скоротать утро за чашкой чая и свежей газетой.

— Дело, на первый взгляд, пустячное, — говорил Вэйн, шагая по мокрой брусчатке. — Кража. Но кража особого рода. У одного из посетителей пропала из кармана пальто дорогая золотая табакерка, пока он сидел за столиком. А вместе с тем в зале остался чужой зонт — забытый, по всей видимости, вором. Хозяйка чайной заперла двери и никого не выпустила до нашего прихода. Похвальная сообразительность.

В «Серебряном чайнике» их встретила сама хозяйка, госпожа Тислвуд, дама строгая и распорядительная. В зале за столиками сидели четверо задержанных посетителей, нервно поглядывая друг на друга. На отдельном стуле у входа лежало вещественное доказательство — добротный мужской зонт тёмно-зелёного шёлка с резной костяной ручкой.

— Вот, господин инспектор, — указала хозяйка на зонт. — Этот зонт остался стоять в стойке у двери. Все свои зонты разобрали, расходясь, а этот — ничейный. Стало быть, его обронил тот, кто впопыхах удирал с табакеткой, да позабыл в спешке. Я как глянула — сразу смекнула: чей зонт, тот и вор!

Обокраденным оказался дородный господин Пенроуз, который никак не мог успокоиться и всё хлопал себя по пустому карману.

— Золотая табакерка, фамильная! — стонал он. — Сидел я вон за тем столиком у окна, пил чай, читал газету. Пальто повесил на спинку соседнего стула. А как собрался уходить — хвать, а табакерки-то и нет! Кто-то вытащил, пока я зачитался.

Вэйн оглядел четверых задержанных. То были: худощавый клерк в очках; пожилая дама в шляпке с вуалью; молодой моряк с обветренным лицом; и сухопарый господин в сером сюртуке, что держался особняком и нервно курил у окна.

— Прежде чем мы станем искать хозяина зонта, — спокойно произнёс инспектор, — позвольте задать всем один вопрос. В котором часу каждый из вас пришёл в эту чайную нынче утром?

Ответы записывались в блокнот. Клерк пришёл в восемь, ещё до дождя. Пожилая дама — в половине девятого, в самый ливень, и, по её словам, насквозь промокла, пока добралась от кареты до дверей. Моряк явился около девяти, тоже под дождём. А сухопарый господин в сером сюртуке, чуть помедлив, сказал, что пришёл «совсем недавно, минут двадцать назад» — то есть около десяти, уже после того, как ливень кончился и выглянуло солнце.

Вэйн неторопливо подошёл к зонту, лежавшему на стуле, и внимательно его осмотрел. Затем коснулся ткани ладонью, провёл пальцами по шёлку, по спицам, по сложенным складкам. После чего выпрямился и обернулся к вам с тем самым спокойным блеском в глазах, который вы уже научились узнавать.

— Любопытно, — промолвил он негромко. — Госпожа Тислвуд уверена, что хозяин этого зонта и есть наш вор. Логика её проста: зонт чужой, забытый, брошенный в спешке. Что ж, давайте примем эту мысль и посмотрим, куда она нас приведёт. Если зонт обронил вор, удиравший с табакеркой, то вор этот — человек, который сегодня утром приходил в чайную с зонтом. А с зонтом приходит лишь тот, кто вышел из дому в дождь или ожидал дождя.

Инспектор снова коснулся зелёного шёлка.

— А теперь, мой друг, потрогайте этот зонт сами. Что вы чувствуете?

Вы протянули руку и провели ладонью по ткани. Зонт был совершенно сухим. Сухим насквозь — и снаружи, и в складках, и у самого острия, где обыкновенно дольше всего держится влага. Ни капли, ни следа сырости, будто его и не раскрывали нынешним дождливым утром вовсе.

— Сухой, — тихо сказали вы.

— Сухой, — кивнул Вэйн. — Сухой, как сено в погожий день. А теперь подумаем вместе. Ливень нынче шёл с рассвета и до десяти часов — мощный, проливной. Всякий, кто шёл по улице в эти часы, либо вымок до нитки, либо раскрывал зонт. А раскрытый под таким ливнем зонт неминуемо промокает — шёлк темнеет от воды, в складках собирается влага, с острия капает. Высохнуть же за то короткое время, что зонт простоял в стойке, он никак бы не успел — особенно в складках, особенно у наконечника. Стало быть, этот зонт сегодня под дождём не раскрывали. А коли его не раскрывали в дождь — значит, его хозяин либо вовсе не выходил с ним под ливень, либо пришёл в чайную уже после того, как дождь кончился, неся зонт сухим, просто по привычке или на всякий случай.