Мария Марцева – Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна (страница 3)

Но в действительности замок ломать не пришлось. Ключ-то был под подушкой — и настоящий вор это знал. Он не стал крушить шкатулку. Он тихо вынул ключ, отпер шкатулку аккуратно, забрал кольцо и так же тихо вернул ключ на место под подушку, оставив замок нетронутым. Поэтому-то госпожа Хартвуд и нашла шкатулку просто открытой, а вовсе не взломанной.

— Заметьте, — добавил Вэйн, — невиновный человек никогда не сказал бы «со сломанным замком», ибо невиновный описывал бы лишь то, что видел своими глазами, — а видел бы он целый замок. Лжец же, торопясь и переигрывая, выдал то, что было у него в мыслях. Он сказал на одно слово больше, чем следовало. Преступников чаще всего губит не молчание, а именно избыток усердия.

Теперь обратимся ко второй части рассуждения — почему преступником не мог быть никто другой. Вэйн методично, как всегда, отсёк всех прочих.

Окно отпадает сразу: оно сидело плотно, шпингалет был покрыт давним налётом пыли — его попросту не трогали. К тому же спальня на втором этаже, под окном отвесная стена без дерева и водосточной трубы. Через окно не входил никто.

Остаётся дверь — единственный путь в комнату. Но и дверь, и лестница к ней свидетельствуют против ночного гостя со стороны. Дверь была заперта изнутри на тяжёлую железную задвижку, которая, как убедился сам инспектор, ходила туго и громко скрежетала. Любой, кто отпирал бы или запирал эту дверь среди ночи, неминуемо поднял бы шум. А чтобы вообще подняться к спальне на втором этаже, нужно пройти по лестнице — той самой, где третья ступенька снизу скрипит, по словам Марты, так, что «мёртвого разбудит».

Кто из обитателей дома мог подняться по этой лестнице незамеченным? Горничная Марта и кухарка Бриджет спали на первом этаже; обе показали, что наверх ночью не поднимались, и скрипучая ступенька выдала бы каждую. Садовник Дэниел и вовсе ночевал не в доме, а в сторожке у ворот; чтобы добраться до спальни, ему пришлось бы войти в дом, пройти всю лестницу со скрипучей ступенькой и отпереть скрежещущую задвижку — слишком много шума для незаметной кражи. К тому же, как тонко отметил Вэйн, замок шкатулки не был взломан, а отперт ключом — значит, вор точно знал, где госпожа Хартвуд прячет ключ. О давней привычке хозяйки держать ключик под подушкой мог знать лишь человек близкий, давно вхожий в дом и в её доверие, либо тот, кто имел случай подсмотреть.

И вот здесь все нити сходятся к Освальду. Его комната — единственная, что располагалась на втором этаже, в конце того же коридора, что и спальня тётушки. Ему не нужно было подниматься по предательской скрипучей лестнице среди ночи — он уже находился наверху, в нескольких шагах от цели. Он гостил в доме неделю — достаточно, чтобы подметить, куда тётушка прячет ключ на ночь. У него был и мотив, о котором обмолвилась сама госпожа Хартвуд: вечно пустые карманы, деньги, утекающие сквозь пальцы. И, наконец, у него была та самая роковая оговорка про «сломанный замок» — оговорка, которая могла сорваться с языка лишь у того, кто сам замышлял эту кражу.

— Видите, как всё складывается? — заключил Вэйн. — Мотив, возможность и — главное — знание, которым обладал лишь преступник. Невиновный описал бы целую шкатулку. Вор описал тот образ преступления, что заранее нарисовал в своей голове. Кольцо, я полагаю, мы найдём либо в его комнате, либо уже заложенным у какого-нибудь скупщика на набережной. Пошлём туда人 проверить.

Освальд, припёртый к стене этим простым, но безупречным рассуждением, побледнел, сбился и вскоре во всём сознался. Кольцо нашлось зашитым в подкладку его дорожного саквояжа — он собирался заложить его на днях, чтобы покрыть карточные долги. Госпожа Хартвуд получила назад память о покойной матушке, а вы, мой друг, получили первый и важнейший урок сыскного дела.

Запомните его хорошенько, ибо он будет служить вам во всех последующих расследованиях: слушайте не только то, что говорят свидетели, но и то, чего они знать не могли. Сопоставляйте слова человека с тем, что вы видели своими глазами. Когда чьё-то описание расходится с действительностью — когда кто-то «видит» сломанный замок там, где замок цел, — спросите себя: откуда взялась эта ложная картина? И очень часто окажется, что она пришла прямо из головы преступника, который описал не то, что было, а то, что задумал.

Истина, как и обещал инспектор Вэйн, всё это время была у вас перед глазами. Нужно было лишь услышать одно лишнее слово.

Загадка №2. Лживый сосед

Прошло три дня после дела о пропавшем кольце, и туман над Грейпортом сделался ещё гуще. Он стелился по узким улочкам нижнего города, где лепились друг к другу тесные домишки рыбаков и мелких лавочников, заполнял дворы и подворотни, и казалось, будто весь квартал плывёт в молоке. Именно сюда, на улицу Канатчиков, и привело инспектора Вэйна новое дело — а с ним, как всегда, и вас, мой друг.

— Кража со взломом, — коротко пояснил инспектор, шагая по мокрой мостовой. — Обокрали лавку часовщика, господина Фоули. Унесли дневную выручку и несколько дорогих карманных часов. Хозяин в отъезде, вернётся к вечеру, но сосед утверждает, что видел вора своими глазами. Послушаем, что он скажет.

Лавка часовщика приютилась в первом этаже узкого двухэтажного дома, зажатого между точно такими же домишками. Витрина с разбитым стеклом смотрела на улицу пустыми бархатными подставками. А рядом, у соседней двери, уже поджидал их свидетель — сухощавый человек средних лет с бегающими глазками и в потёртом сюртуке. Он представился как господин Криспин, сосед и владелец галантерейной лавочки по соседству.

— Я всё видел, господин инспектор, всё как есть! — затараторил он, едва Вэйн приблизился. — Вчера вечером, часов около девяти, я как раз стоял у своего окна на втором этаже, вон того, что прямо над моей лавкой. Гляжу — а у витрины Фоули возится какой-то верзила. Высокий, в тёмном плаще, в надвинутой на лоб шляпе. Я его ясно разглядел! Лицо рябое, нос крючком, а на левой щеке — шрам, вот такущий, через всю щёку! Он камнем высадил стекло, сунул руку внутрь, выгреб часы да деньги — и был таков, побежал вон туда, в сторону гавани. Я бы и больше разглядел, да темень, туман…

— В девять часов вечера, говорите? — мягко переспросил Вэйн, оглядывая улицу. — И вы стояли у окна на втором этаже?

— У самого окна, ваша милость! Как вас сейчас вижу, так и его видел — рябого, со шрамом!

Инспектор кивнул и неторопливо прошёлся вдоль витрины. Вы последовали за ним, осматривая место происшествия. Стекло и вправду было выбито — осколки усеяли мостовую снаружи, а внутри, на бархатных подставках, зияли пустоты там, где прежде лежали часы. Возле разбитой витрины валялся увесистый булыжник.

Вэйн поднял голову и посмотрел на окно Криспина — то самое, на втором этаже, прямо над галантерейной лавкой. Затем перевёл взгляд на витрину часовщика. Затем — снова на окно. Что-то в этом неторопливом, задумчивом разглядывании заставило господина Криспина заметно занервничать; он принялся теребить пуговицу сюртука.

— Скажите, господин Криспин, — произнёс инспектор всё так же мягко, — а фонарь на вашей улице один? Вон тот, что на углу?

— Один, ваша милость, один-единственный, — закивал сосед. — Да и тот в тумане едва теплится, чадит себе еле-еле.

— И вчера вечером он горел?

— Горел, как не гореть. Хотя какой от него прок в эдакую-то мглу…

Вэйн прошёлся от угла, где висел фонарь, до витрины часовщика, считая шаги. Расстояние выходило изрядное — добрых тридцать ярдов, и тусклый свет единственного фонаря, тонувший в плотном тумане, никак не мог дотянуться до разбитого окна.

— Любопытно, — пробормотал инспектор себе под нос. Потом обернулся к вам и заговорил тише, так, чтобы не слышал нервничающий сосед: — Скажите-ка, мой друг, вас ничего не смущает в рассказе нашего словоохотливого галантерейщика? Он живописал нам вора с поразительной подробностью — рябое лицо, нос крючком, шрам через всю левую щёку. Подробности достойные художника. И всё это, по его словам, он разглядел вечером, около девяти, в густой туман, со второго этажа, через улицу, при свете единственного чахлого фонаря, висящего за тридцать ярдов.

Вэйн чуть приподнял бровь.

— Вы пробовали когда-нибудь рассмотреть лицо человека в подобных условиях? Я — да. И скажу вам прямо: в такой час, в такой туман, на таком расстоянии и при таком освещении вы с трудом различили бы, мужчина перед вами или женщина, высокий он или малорослый. Разглядеть же оспины на коже, форму носа, да ещё шрам на щеке — это, простите, не под силу и самому зоркому соколу. Свет фонаря туда попросту не достаёт, а от собственного окна на втором этаже лицо стоящего внизу человека и вовсе видно лишь сверху, в тени шляпы.

Инспектор сложил руки за спиной.

— И вот я спрашиваю себя: откуда же господин Криспин знает в таких мелочах, как выглядел вор? Есть лишь два объяснения. Либо он видел этого человека вовсе не вчера в девять вечера у витрины, а где-то ещё — вблизи, при свете дня, и хорошо его запомнил. Либо он и вовсе выдумал приметы от начала до конца, чтобы пустить нас по ложному следу и направить погоню за неким несуществующим рябым верзилой со шрамом. И в том, и в другом случае наш честный сосед нам лжёт. Вопрос лишь в том — почему.