Мария Марцева – Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна (страница 17)

Инспектор перевернул лист.

— И третье, мой друг, самое верное — то, чего на письме нет. Помните наш урок из дела Голсуорти: ищите не только то, что есть, но и то, чего быть должно, да отчего-то отсутствует. Старик уверяет, что письмо пришло нынче поутру с почтой. Но почта оставляет на письме свои следы так же неминуемо, как дождь — влагу на зонте. Где складки от вложения в конверт? Где помятость от дороги, где почтовая пометка, где хоть малейший знак, что лист странствовал и побывал в чужих руках? Бумага свежа и чиста, будто её и не отправляли вовсе. Письмо, прошедшее почту, так не выглядит. А коли нет следов пересылки — значит, письмо и не пересылали. Его попросту положили старику на стол здесь, в доме, и выдали за пришедшее издалека.

Вэйн сложил руки за спиной.

— Сведём всё воедино. Письмо писал человек состоятельный — о том говорит дорогая бумага. Человек спокойный и грамотный — о том говорит твёрдая, неспешная рука. Человек, бывший рядом, в самом доме, — о том говорит отсутствие почтовых следов. Это никак не утопший бедняк-моряк откуда-то издалека. Это кто-то здешний, близкий, у кого под рукою и хорошая бумага, и досуг писать без спешки, и возможность подложить письмо незаметно. Остаётся спросить: кому всё это было на руку, и кто умел подделать почерк Сэма?

Инспектор кивнул в сторону двери, за которой притаился племянник.

— Переберём тех, кто вхож в дом. Служанка Молли носит почту, но какой ей прок воскрешать давнего должника да разыгрывать угрозы? Ни мотива, ни выгоды. Сам Долговязый Сэм мёртв — он отпадает, да и письмо его выдаёт за чужое. А вот племянник Хьюго — единственный наследник, человек, по словам самого старика, вечно сидящий без денег и заглядывающийся на дядюшкино завещание, — он гостит в доме как раз эти дни и имеет свободный доступ в кабинет. У него и бумага под рукою, и время писать спокойно, и возможность подложить письмо, и, главное, мотив. Образцы почерка Сэма — те самые расписки — хранятся у ростовщика в кабинете, куда Хьюго вхож; с них-то он и срисовал руку покойного.

Вы спросили: но к чему весь этот хитрый розыгрыш с воскресшим должником? Инспектор предугадал вопрос.

— О, замысел тут тонкий, — ответил Вэйн. — Хьюго ждёт наследства, но дядя крепок и прижимист, а денег племяннику нужно теперь же. Что он затевает? Воскресить в глазах старика грозного должника. Письмо твердит: Сэм жив, требует отсрочки, угрожает бедами. Старик встревожен, напуган, выбит из колеи. На таком смятении можно сыграть по-разному: выманить у перепуганного дядюшки деньги якобы на защиту или на откуп; вытянуть из него признание, где спрятаны ценности; подтолкнуть больное сердце скряги к удару; а то и подготовить почву, чтобы свалить будущее злодеяние на «вернувшегося мстителя-моряка». Какую бы из этих целей он ни лелеял, корень один: запугать старика призраком ожившего долга. И первый шаг к этому — подложное письмо.

Под спокойным, неотступным взглядом инспектора, когда Хьюго был призван в кабинет, племянник сперва ещё сопротивлялся: мол, почерк-то Сэмов, всякий узнает, мол, выходит, моряк и впрямь жив. Но стоило Вэйну ровным голосом спросить, отчего же утопший бедняк пишет на дорогой конторской бумаге дядюшкиного сорта, отчего рука его тверда и покойна, как у человека за уютным столом, и отчего на письме, якобы пропутешествовавшем с почтой, нет ни складки, ни помятости, ни почтовой пометки, — щёголь побледнел, сбился и умолк. А когда инспектор прибавил, что довольно сличить бумагу письма с листами в дядюшкином бюро да сверить руку с расписками Сэма, хранящимися тут же, — Хьюго окончательно сник и сознался. Он и впрямь, прознав о гибели моряка, решил воспользоваться его именем: срисовал почерк с расписок, написал угрожающее письмо на дядюшкиной же бумаге и подложил его утром, надеясь запугать старика и под шумок поправить свои дела. Долговязый Сэм, как и говорила вся гавань, давно покоился на дне.

Старый Прайс, хоть и был потрясён предательством единственного наследника, вздохнул с облегчением: мёртвый должник не явится за долгом, а живой интриган отныне был ему ясен как на ладони.

— Запомните и этот урок, мой друг, — сказал Вэйн на прощание, выходя в туман Грошовой улицы. — Слова на бумаге можно подделать — почерк, дату, содержание. Но саму бумагу, чернила, состояние листа подделать куда труднее, ибо они говорят помимо воли сочинителя. Спрашивайте всегда: кто, по уверению, написал это послание, и мог ли такой человек писать на такой бумаге, такой рукой, в таких обстоятельствах? Бедняк не пишет на дорогой бумаге; беглец не выводит ровных строк; письмо с почты не бывает чистым, как лист из-под пресса. Несоответствие предмета рассказу — вот ваша путеводная нить.

Инспектор приподнял воротник.

— И заметьте, как складно эти три приметы — бумага, рука и отсутствие почтовых следов — указали разом на одно: писал не Сэм, писал человек здешний и достаточный. Подделать чужой почерк Хьюго сумел, а вот придать письму вид подлинного послания бедняка-моряка с того света — не сумел, ибо для этого пришлось бы добыть и грубую бумагу, и сменить твёрдую руку на дрожащую, и провести лист через почту. Он подделал то, что бросается в глаза, — буквы, — и проглядел то, что говорит без слов, — самоё вещество письма.

Так вы усвоили десятый урок инспектора Вэйна: подделывая документ, лжец думает о словах и почерке, но забывает о бумаге, чернилах и следах пути. Письмо лжёт устами того, кого изображает; но материя, на которой оно писано, верна лишь своему истинному творцу. Научитесь читать не только то, что написано, но и на чём, чем и как написано, — и ни одно подложное послание не проведёт вас, даже если выведено самым искусным подражанием чужой руке.

Загадка №11. Мокрый плащ

Ненастье обрушилось на Грейпорт под вечер, и к ночи разыгралась настоящая буря: дождь хлестал косыми струями, ветер гнул фонарные столбы, а водостоки захлёбывались мутными потоками. В такую-то непогоду инспектора Вэйна, а с ним и вас, мой друг, подняли с тёплого места и вызвали в особняк покойного — увы, теперь уже покойного — господина Ансельма Хоторна, богатого коллекционера старинных монет, что жил на отшибе, в конце Приморского бульвара.

— Дело нынче серьёзнее прежних, — негромко проговорил Вэйн, пока их экипаж катил сквозь ливень. — Хозяина нашли в его кабинете без признаков жизни, а драгоценная коллекция золотых монет исчезла из шкафа. Похоже на ограбление, окончившееся скверно. В доме нынче ночевали трое, и каждый, разумеется, твердит, что всю бурю провёл под крышей и носа на улицу не казал. Послушаем да приглядимся.

В прихожей особняка, где ещё пахло сыростью и потухшим камином, их встретил дворецкий — и трое обитателей дома, бледные и встревоженные. Кабинет на первом этаже являл картину разгрома: шкаф для монет распахнут и пуст, бумаги разбросаны, окно, выходящее в сад, прикрыто, но не заперто.

— Коллекцию хранили в этом шкафу, — пояснил дворецкий. — Хозяин не доверял банкам. А нынче вечером, как разразилась буря, он заперся в кабинете один и велел не беспокоить.

Вэйн оглядел троих. То были: племянник покойного, господин Реджинальд, нервный молодой человек, теребивший манжеты; домоправительница, госпожа Хоуп, сухая дама в тёмном; и секретарь хозяина, господин Лэнг, статный мужчина с гладко зачёсанными волосами.

— Прежде всего, — спокойно произнёс инспектор, — пусть каждый скажет, где провёл нынешний вечер и ночь, покуда длилась буря.

Племянник Реджинальд, заикаясь, сказал, что весь вечер просидел у себя в комнате наверху с книгой и вниз не спускался. Домоправительница заявила, что прибиралась в людской да рано легла, а из дому в эдакое ненастье и шагу не ступала. Секретарь же, господин Лэнг, держался спокойнее прочих.

— Я весь вечер провёл в библиотеке, разбирая бумаги хозяина, — ровно сказал он. — На улицу не выходил вовсе — да и кто бы вышел в такую бурю? Сами слышите, что творится за окнами.

Вэйн неторопливо прошёлся по прихожей. Взгляд его задержался на вешалке у дверей, где висела верхняя одежда обитателей дома. Он коснулся одного плаща, другого, третьего — и вдруг остановился. Затем поманил вас ближе и заговорил вполголоса.

— Любопытно, мой друг. Все трое в один голос уверяют, что носа на улицу не казали, и оно понятно — буря такая, что и собаку не выгонишь. А коли никто не выходил, то и вся верхняя одежда на этой вешалке должна быть сухой, не правда ли? Тот, кто весь вечер просидел в тепле, не намочит своего плаща.

Инспектор по очереди тронул плащи.

— Вот плащ госпожи Хоуп — сухой насквозь. Вот пальто молодого Реджинальда — сухое, и пылью слегка подёрнуто, давно не надевали. А вот, извольте, плащ господина Лэнга. Потрогайте его сами.

Вы протянули руку. Плащ секретаря был влажным — тяжёлым от впитавшейся воды, холодным на ощупь, а с подола ещё капало на пол, и под вешалкой натекла небольшая лужица. От ткани веяло сыростью и уличной прохладой, будто его сняли совсем недавно, придя с улицы.

— Мокрый, — тихо сказали вы.

— Мокрый, — кивнул Вэйн. — Промокший до нитки, тяжёлый от воды, и капает с него ещё свежо. А ведь буря бушует уже не первый час. Скажите на милость: откуда взяться мокрому плащу у человека, который, по его же словам, весь вечер не вставал из библиотечного кресла и на улицу не выходил вовсе? Сухой плащ не намокнет сам собою в тёплой комнате. Вода на нём — дождевая, уличная. Стало быть, господин Лэнг лжёт: он выходил наружу, и выходил под этот самый ливень, причём не так давно — иначе плащ успел бы обсохнуть.