Мария Марцева – Детективные загадки. Туманы Грейпорта: 50 дел инспектора Вэйна (страница 10)

— Любопытно, мой друг. Наш господин Доу так и рвётся услужить. Он не просто видел вора — он узнал в нём господина Тарра, да ещё в три часа пополуночи. Припомните-ка прежние наши дела. Где-то мы уже встречали этакую услужливость. Свидетель, что является сам, незваный, с готовым именем виновного на устах, — птица, которую стоит рассмотреть повнимательнее.

Вэйн постучал пальцем по влажному подоконнику.

— Но дело даже не в одной услужливости. Вспомните, что сказал нам нотариус о погоде. Дождь лил всю ночь и перестал лишь к пяти утра. А наш свидетель уверяет, будто наблюдал вора в три часа пополуночи — то есть в самый разгар дождя, в кромешной тьме, через весь двор, из своего окна. И не просто наблюдал, а разглядел в подробностях: и рост, и грузную стать, и тёмное пальто — да так, что узнал определённого человека по имени.

Инспектор чуть приподнял бровь.

— Тёмная дождливая ночь. Три часа пополуночи. Стена ливня между его окном и окном конторы. Я спрашиваю вас: много ли разглядишь сквозь такую завесу? В подобную ночь и фонарь в двух шагах едва различишь, не то, что лицо человека через весь двор. Узнать в смутной тёмной фигуре определённого знакомца, назвать его по имени — это, мой друг, нам уже знакомо. Так лгал галантерейщик Криспин, расписывая шрам на щеке вора в густой туман. Тот, кто «узнаёт» виновного там, где и силуэта толком не видно, либо видел его вовсе не тогда, либо не видел вовсе.

Вэйн кивнул на мокрый подоконник и пол под окном.

— А теперь — самое существенное. Окно. Вор, по словам Доу, влез в это окно снаружи и тем же путём вылез, да ещё с мешком за плечами. Дождь лил до пяти утра. Стало быть, всякий, кто лез бы в окно среди ночи, в самый ливень, неминуемо принёс бы с собою воду — мокрые отпечатки рук и ног, потёки, лужи талой… то есть дождевой грязи на подоконнике и на полу внутри, ведущие от окна вглубь комнаты, к шкафу. Взгляните же: лужицы на подоконнике и под ним есть — но это вода, что натекла снаружи, с дождём, через прикрытую раму. А внутрь, к шкафу, от окна не тянется ни единого мокрого следа. Ни отпечатка подошвы, ни потёка, ни грязи. Будто никто и не перелезал через этот залитый дождём подоконник в комнату.

Инспектор выпрямился.

— И заметьте ещё одно: шкаф открыт ключом, без следов взлома. Чужак, влезший в окно с улицы, не имел бы ключа от несгораемого шкафа — ему пришлось бы ломать его или возиться с отмычкой. А шкаф отперт чисто, гладко, своим ключом. Тот, кто его открыл, ключ имел — стало быть, вошёл он не через окно с дождём за спиной, а спокойно, изнутри дома, ключом отпер шкаф, а окно отворил после, для отвода глаз, чтоб всё свалить на ночного грабителя.

Господин Доу под этими словами заметно сник, перестал тараторить и принялся теребить пуговицу клетчатого жилета. А инспектор Вэйн, по своему всегдашнему обыкновению, обернулся к вам и предоставил сделать вывод самостоятельно.

Итак, мой друг, перед вами шестая загадка. Сосед Доу сам, незваный, явился свидетельствовать и с ходу указал на господина Тарра как на вора. Но дождь лил до пяти утра, а вора он будто бы видел в три часа пополуночи — в кромешной тьме, сквозь ливень, через весь двор, да ещё и узнал в нём определённого человека. Меж тем внутри конторы, от залитого дождём окна к шкафу, нет ни единого мокрого следа, а сам шкаф открыт не взломом, а ключом.

О чём говорит вам эта дождливая ночь? Мог ли свидетель и впрямь разглядеть, и узнать вора в три часа пополуночи, в самый ливень, через двор? И о чём говорит сухой пол под мокрым окном — мог ли вор влезть снаружи в окно в разгар дождя, не оставив внутри ни капли? А коли через окно никто не лез и шкаф открыт ключом — то откуда же взялся вор? И главное: зачем человеку, который не мог ничего видеть, так настойчиво называть имя?

Вспомните уроки прежних дел: дождь не лжёт, темнота не лжёт, мокрый след — свидетель верный. Если свидетель «видит» то, чего в такую ночь увидеть нельзя, и «узнаёт» того, кого узнать невозможно, — спросите себя, отчего он так старается указать пальцем на другого.

Кто же на самом деле обокрал контору нотариуса Хэлловея? И почему слишком зоркий в кромешной тьме свидетель выдал себя вернее любого признания?

Истина, как всегда, у вас перед глазами. Нужно лишь уметь её увидеть — даже сквозь ночной ливень над Грейпортом.

Ответ к Загадке №6. Опоздавший свидетель

Контору нотариуса Хэлловея обокрал сам услужливый сосед — господин Доу, тот самый, что по доброй воле явился свидетельствовать и с ходу указал перстом на грузного господина Тарра. Никакого ночного грабителя, лезущего в окно под проливным дождём, не существовало вовсе. Доу выдумал его от первого до последнего слова, чтобы свалить вину на повздорившего с нотариусом Тарра — готового, удобного виновного. А изобличили мнимого свидетеля три безмолвных улики: невозможность что-либо разглядеть в ливневую ночь, сухой пол под мокрым окном и шкаф, отпертый ключом, а не взломом.

Давайте проследим за рассуждениями инспектора Вэйна шаг за шагом, ибо это дело соединило в себе все прежние уроки — и избыток подробностей у лжеца, и зрение, невозможное в темноте, и след, которого нет там, где он быть обязан.

— Начнём с самого свидетеля, мой друг, — говорил Вэйн вполголоса, отведя вас в сторону. — Припомните дело галантерейщика Криспина. Чему оно нас научило? Тому, что свидетель, который сам, незваный, является с готовым именем виновного на устах, — птица особая, и рассматривать её надлежит с сугубым вниманием. Невиновному соседу нет нужды бежать в полицию и навязывать ей преступника. А наш господин Доу не просто прибежал — он явился с именем наготове: «вылитый господин Тарр, он это был, больше некому». Этакая услужливость сама по себе уже подозрительна.

Инспектор поднял палец.

— Но подозрение — ещё не доказательство. Обратимся к тому, что Доу мог видеть, а чего видеть не мог. Вспомните слова нотариуса о погоде: дождь лил всю ночь и перестал лишь к пяти утра. А вора Доу будто бы наблюдал в три часа пополуночи — то есть в самый разгар ливня, в кромешной тьме, через весь двор, из своего окна напротив. И что же он разглядел? Рост, грузную стать, тёмное пальто — да так подробно, что узнал определённого человека и назвал его по имени.

Вэйн покачал головой.

— Тёмная дождливая ночь, три часа пополуночи, стена воды между его окном и окном конторы. В такую ночь и фонарь в двух шагах едва различишь, не то, что лицо человека через весь двор. Различить смутный силуэт — пожалуй. Но узнать в этом силуэте конкретного знакомца, опознать его уверенно, по имени, — это, мой друг, нам уже знакомо. Так лгал Криспин, расписывая шрам на щеке вора сквозь густой туман. Тот, кто «узнаёт» виновного там, где и тени-то толком не видать, либо видел его вовсе не тогда и не там, либо не видел вовсе. Доу видел слишком много для такой ночи — а избыток зрения в кромешной тьме изобличает лжеца вернее всякого признания.

Вы кивнули, но инспектор не остановился — впереди была улика весомее любых рассуждений о темноте.

— А теперь — окно, мой друг. Самое существенное. По словам Доу, вор влез в это окно снаружи, повозился у шкафа и тем же путём вылез, да ещё с мешком за плечами. Дождь лил до пяти утра. Что неминуемо принёс бы с собою человек, лезущий в окно посреди ливня? Воду. Мокрые отпечатки рук на подоконнике, потёки и лужи на полу внутри, грязные следы подошв, тянущиеся от окна вглубь комнаты, к шкафу и обратно. Дождевая вода и грязь — такие же верные свидетели, как снег под окном Эшфорда или клумба у дома Голсуорти.

Вэйн постучал пальцем по влажному подоконнику.

— Что же мы видим на деле? Лужицы на подоконнике и под ним есть — но это вода, что натекла снаружи сама собою, с дождём, через неплотно прикрытую раму. А внутрь, от окна к шкафу, не тянется ни единого мокрого следа. Ни отпечатка подошвы, ни потёка, ни грязи на ковре, ни мокрых пятен на полу. Будто никто и не перелезал через этот залитый дождём подоконник в комнату. А ведь перелезь через него человек в самый ливень — он оставил бы за собою мокрую дорожку, которую ни с чем не спутаешь. Дорожки нет. Стало быть, через окно снаружи в ливень не входил никто. Окно отворили лишь для виду.

Инспектор выпрямился.

— И третья улика венчает дело. Шкаф открыт ключом, гладко, без единого следа взлома. А теперь рассудите: чужак, влезший в окно с улицы, не имел бы ключа от несгораемого шкафа нотариуса. Ему пришлось бы ломать дверцу, корёжить замок, орудовать отмычкой — словом, оставить следы возни. Но шкаф отперт чисто, своим ключом. Значит, тот, кто его открыл, ключ имел или знал, где он лежит. Чужой грабитель с улицы ключа иметь не мог. А вот человек, вошедший спокойно, изнутри, заранее знавший, где хранится ключ, — мог вполне.

Вэйн сложил руки за спиной.

— Сведём всё воедино. Через окно в ливень никто не лез — это доказывает сухой пол под мокрым подоконником. Шкаф отперт ключом, а не взломан — стало быть, вор имел ключ. Свидетель «видел» и «узнал» вора в кромешной дождливой тьме, что невозможно, — стало быть, он лжёт. И этот же свидетель сам прибежал указать на Тарра. Кому же выгодна вся эта картина? Тому, кто сочинил несуществующего грабителя, влезающего в окно, и подсунул на его роль человека, у которого как раз накануне вышла ссора с нотариусом, — то есть готового подозреваемого с явным мотивом. А сочинил всё это не кто иной, как сам господин Доу.