Мария Лиэль – «Истории из Клюквино: Ошибка почтальона» (страница 3)

Она не знала его историю. В Клюквино о ней не говорили. Знали только, что он приехал сюда давно, открыл лавку алхимических снадобий и с тех пор варит зелья, которые почему-то всегда помогают, хотя сам он клянётся, что «это всё плацебо, магии не существует». В это Маша не верила ни секунды. Слишком часто она чувствовала, как от его лавки исходит странное, едва уловимое тепло – не от печки, от чего-то другого.

Платон Семёнович знал о её даре. Он был единственным в Клюквино, кто назвал его прямо, не обходя, не притворяясь, что это просто «женская интуиция». «Ты эмпат, – сказал он однажды, отхлебывая свой двойной эспрессо. – Не самая редкая способность, но и не самая простая. Береги себя». С тех пор Маша чувствовала к нему что-то вроде благодарности. И ещё – родство. Они оба были чужими в этом городе. И оба выбрали его.

Он вошёл без стука, как всегда, громко стукнув дверью, отчего звякнули чашки на полке, и сразу направился к стойке. На нём был его неизменный халат, в каких-то новых пятнах, и он выглядел так, будто не спал всю ночь.

– Кофе, – сказал он вместо приветствия. – И покрепче.

– Доброе утро, Платон Семёнович, – улыбнулась Маша. – Как спалось?

– Плохо. Кофе давай.

Маша поставила перед ним чашку. Эспрессо, двойной, с горчинкой, почти чёрный. Платон Семёнович отхлебнул, поморщился – и тут же стал выглядеть чуть человечнее.

– Опять что-то варил ночью? – спросила Маша.

– Исследовал, – буркнул он. – Есть у меня одна задумка. С зельем от… – он запнулся, – от беспокойства. Но всё не получается. То переварю, то недоварю.

– Может, просто спать надо по ночам?

– Спать – это для тех, у кого нет дел, – отрезал Платон Семёнович и отошёл к своему любимому столику у окна.

Маша проводила его взглядом. Платон Семёнович был соседом, алхимиком, ворчуном и, по совместительству, одним из немногих людей в Клюквино, которые знали о её даре. Не то чтобы она скрывала – просто не афишировала. Люди в маленьком городе ко всему привыкают, но лучше не давать лишних поводов для разговоров.

А Платон Семёнович знал. И никогда не лез с расспросами. Только иногда, когда настроение было особенно мрачным, говорил: «Ты там, за стойкой, чужого не хватай. Своё береги». Это была его забота. Странная, ворчливая, но настоящая.

В девять прибежал Лёша.

Лёша был из тех людей, которых замечаешь ещё до того, как они войдут. Его шаги – быстрые, лёгкие, чуть вразнобой – были слышны за квартал. Он вечно спешил, хотя спешить ему было некуда: почту в Клюквино можно было разнести и за час, но Лёша умудрялся растягивать обход на полдня, потому что останавливался поговорить с каждой бабушкой, покормить каждую дворовую кошку, забежать в кофейню «на минуточку», которая превращалась в полчаса.

Маша знала его три года, с тех пор как открыла «Седьмое чувство». Он пришёл в первый же день, с порога заявил: «Кофе, чёрный, без сахара!» – выпил залпом, поморщился и сказал: «А вы, девушка, хорошо варите». С тех пор он стал постоянным клиентом, а потом – другом. Хотя иногда Маше казалось, что другом она стала ему, а он ей – просто источником вечного шума и беспокойства.

Его дар видений был в Клюквино чем-то вроде городской легенды. Сам Лёша относился к нему со странной смесью гордости и стыда. Гордился, когда его сны сбывались. Стыдился, когда не сбывались – а такое случалось чаще. «Я просто не так понял, – оправдывался он тогда. – Видение было правильное, а я перепутал детали». Маша не знала, правда ли это. Но она знала другое: Лёша искренне хотел помогать людям. И если его видения были сбивчивыми и путаными, то сердце у него было точным, как компас.

Он влетел в кофейню так, будто за ним гнались, с грохотом захлопнул дверь и, не сбавляя скорости, подскочил к стойке, опираясь на неё локтями.

– Маша! – выпалил он. – Ты не поверишь!

– Не поверю во что? – Маша отступила на шаг, чтобы не быть сбитой с ног его энергией.

Лёша был молод, рыж, веснушчат и вечно взъерошен. Форма почтальона висела на нём мешком, сумка через плечо оттягивала его набок, но он, казалось, этого не замечал.

– Мне приснилось! – Лёша понизил голос, но ненамного. – Сон! Яркий такой, как кино!

Маша насторожилась. Дар Лёши – его слабые, неконтролируемые видения – был известен немногим. Сам он относился к нему со смесью гордости и смущения, но иногда его сны сбывались. Иногда – нет. И это было главной проблемой.

– Что приснилось? – спросила она осторожно.

– Чемодан, – сказал Лёша. – Старый такой, коричневый. На вокзале. А рядом женщина. Она плачет.

– И всё?

– И всё. Но так ярко! – он даже глаза зажмурил, вспоминая. – Я проснулся и понял: это не просто так!

– Может, это был просто сон, – мягко сказала Маша.

Лёша обиженно поджал губы.

– Ты всегда так говоришь. А потом, когда сбывается, – «ой, Лёша, а ты знал?»

– Ладно, – улыбнулась Маша. – Выпей кофе, успокойся. Если это что-то важное, оно ещё проявится.

Она налила ему американо, добавила молока, как он любил. Лёша схватил чашку, сделал большой глоток и тут же закашлялся – горячо.

– Не торопись, – посоветовала Маша.

– Некогда, – буркнул Лёша, вытирая губы. – У меня обход. Софье ещё газеты завезти надо, потом на Заречье, потом…

– Софье? – переспросила Маша, не удержавшись от лёгкой усмешки.

Лёша вдруг стал пунцовым. Веснушки на его лице сделались ещё заметнее.

– Ну да. Библиотека. Она же заказывает. Журналы там разные… литературные.

– А, литературные, – кивнула Маша.

– Ты чего? – насторожился Лёша.

– Ничего. Передавай привет.

Лёша допил кофе, пробормотал что-то невнятное и вылетел из кофейни так же стремительно, как влетел. Дверь хлопнула, чашки снова звякнули, и Платон Семёнович, не оборачиваясь, произнёс:

– Опять этот ваш почтальон.

– Наш городской почтальон, – поправила Маша.

– Несётся как угорелый. И вечно со своими снами.

– А вдруг это важный сон?

– Важный неважный – а кофе пить надо спокойно.

Маша покачала головой и принялась протирать стойку, за которой уже скопилось несколько кружек. Посетители подходили потихоньку: женщина с коляской, заказавшая чай с ромашкой; мужчина в рабочей робе, взявший кофе с собой; пожилая пара, которая каждое утро пила капучино и спорила о том, какой сорт яблонь лучше сажать в этом году.

К полудню в кофейне стало тише. Тётя Зина закончила с выпечкой, выставила на витрину горячие пирожки, убрала на кухне и, сняв фартук, сказала:

– Я пойду, Маш. Если что – позвони.

– Иди, тёть Зина. Спасибо за сегодня.

– Завтра рано приду, – пообещала тётя Зина. – Пирог с клюквой хочу испечь. Давно не пекла.

– Будем ждать.

Она ушла, и Маша осталась одна. В кофейне сидели только Платон Семёнович, который, казалось, собирался провести здесь весь день, и пожилая пара, уже перешедшая от яблонь к обсуждению новой заведующей почтой.

Маша вышла из-за стойки, прошла к окну, которое выходило на Центральную площадь. Клюквино жило своей неторопливой жизнью. По мосту прошёл грузовик, нагруженный досками. У колодца остановилась женщина с вёдрами. На скамейке у сквера трое старушек обсуждали, кто кому что сказал, и их эмоции – терпкие, переливчатые – долетали до Маши даже через стекло.

Вдруг её взгляд зацепился за знакомую фигуру на противоположной стороне улицы.

Клавдия Ильинична шла своей обычной, размеренной походкой – прямая спина, лёгкая неспешность, будто она никуда не торопится, но и не стоит на месте. Тёмное пальто, несмотря на весну, седые волосы, убранные в аккуратный пучок. Учительница литературы, местная достопримечательность в своём роде: немногословная, строгая, но, говорят, справедливая. В Клюквино её уважали, но близко не знали.

Маша видела её в кофейне каждую среду. Ровно в половине пятого Клавдия Ильинична открывала дверь, садилась за столик у окна, заказывала чёрный чай с мятой и пирожное «Картошка». Иногда доставала книгу, иногда просто смотрела на улицу. И всегда – теребила пальцами старый серебряный медальон на тонкой цепочке.

Маша давно заметила, что от учительницы всегда пахло… странно. Не плохо, нет. Просто необычно. Грусть, замешанная на чём-то тёплом и далёком. Как если бы заварить самый горький чай и добавить в него ложку старого, засахарившегося мёда. Горько-сладко. Тоскливо, но с надеждой.

Она провожала Клавдию Ильиничну взглядом, пока та не скрылась за углом.

– Клавдия Ильинична? – переспросил Платон Семёнович, поймав её взгляд. – А что она?

– Да так, – Маша пожала плечами. – Задумалась просто.

– Женщина с историей, – буркнул Платон, возвращаясь к газете. – Такие долго в одном месте не задерживаются. А она уже третий год здесь. Значит, есть причина.

– Какая?

– А кто ж её знает. Может, ждёт чего. Или кого.

Он многозначительно замолчал, и Маша не стала расспрашивать. С Платоном Семёновичем вообще лучше не расспрашивать, если не хочешь получить ответ в виде загадки.