Мария Летова – Запрет на студентку (страница 7)
На подстриженной почти под ноль голове черная шапка, лицо небритое, как у какого-то зэка. Краше только придумать можно. Только людей им и пугать. Он этим и занимается, причем официально.
Сжав ладонями руль своей служебной «Нивы», продолжает:
– После учебы сразу домой. Приеду – проверю. Поняла?
Молчу, прикусывая язык.
– Не слышу?!
– Поняла!
– На выход, – гаркает хрипло.
Откинув на сиденье голову, Глеб закрывает глаза.
Кусаю губу и говорю:
– Собаки на людей не нападают по расписанию.
– А мне по фигу, – втягивает в себя воздух. – Мне тебя, может, продуть еще надо?
– Только попробуй! – взвиваюсь, толкая руками дверь. – Обезьянник свой продувай!
– Ты меня услышала.
– Мне не десять лет, – говорю ему членораздельно, обернувшись через плечо. – И даже не одиннадцать.
Эти слова сжимают сердце.
Когда мне исполнилось десять, ему стукнуло столько же, сколько мне сейчас, и он был далеко. Служил на своей Камчатке, там, где в туалет ходят по веревочке, а письма… идут месяцами…
Я думала, он вернется. Ко мне. К нам с бабулей. А он… Вернулся, когда мне было пятнадцать. И принялся командовать, будто я без него до этого в жизни разобраться не могла. Я о ней все знаю. Сначала родился, потом пригодился. А в промежутках хотелось бы быть самой собой!
Повернув голову, выгибает бровь:
– А сколько тебе? Напомни, е-мое?
Этот сарказм давно не бесит.
Судя по всему, для него я навсегда останусь ребенком. Даже когда морщины на его упрямом лбу станут глубже и борода поседеет. Я останусь ребенком, потому что у нас есть только мы, и больше никого на всем этом чертовом свете.
Плюс ко всему, для него я ребенок, потому что у него нет собственных. Вот в чем все дело.
Он достоин! Достоин своих детей. И семьи. Но с таким дураком кто будет связываться?! И кобелем. Думает, я не знаю? Он пол-универа моего пере… имел!
– Посчитай, – советую ему. – Вроде ты умный. Был. Вчера.
– Сгинь, – рычит. – Пока в обезьянник не затолкал.
– Спасибо, – бросаю в сердцах. – За сочувствие. Чтоб тебе так дети твои сочувствовали…
– И тебе спасибо, – выговаривает он. – За то, что у меня на пузе еще один седой волос!
На пузе! На «пузе» у него бельё стирать можно!
Ступив на подножку, выпрыгиваю из машины.
Мышцу на ноге сводит от боли, но не настолько, чтобы об этом плакать.
«В рубашке родилась», – мне так с пяти лет талдычат.
С того дня, когда выжила. Мы выжили. Я и Глеб.
Хлопнув дверью, иду к своему подъезду.
– Люба, – слышу за спиной.
Остановившись, закатываю глаза.
– Приеду. Проверю. Спать топай.
Сделав глубокий вдох, советую:
– Валидол захвати.
Дернув подъездную дверь, захожу внутрь и без сил тащусь к лифту.
На подкорке… яркие зеленые глаза мужчины, о котором… уже полгода мечтаю перед сном. И вовремя. И который… для меня слишком взрослый, чтобы я вообще хоть как-то могла его потянуть. Я даже не знаю, о чем с ним можно говорить. Дольше семи секунд.
Войдя в квартиру, плюхаюсь на пол.
Я и о себе-то ни черта не знаю. Кто я? Где я? Зачем?
– Чтобы было, – мертвым голосом цитирую своего придурошного брата.
Глава 7
– Ты куда в субботу делась-то? Касьянов рвал и метал.
– Голова заболела, – вру, увеличивая резкость на своем микроскопе.
Моя субботняя попытка расстаться с девственностью была очень неудачной. Сдаваться я не планирую, но… это будет не Касьянов. И… это будет не в квартире, где за стеной толпа народу бочками пьет пиво и гогочет так, что с потолка сыплется штукатурка.
Вспоминать все это не хочется.
Его руки у меня на груди и под юбкой. Его поцелуи.
Пипетка валится из рук, когда вспоминаю его тяжелое тело на своем.
Он сказал, что я… деревянная. И безынициативная.
Придурок.
Мы месяц встречались, как я могла этого не заметить?
Это все моя дурацкая потребность в ком-то. Я настоящая дремучая дура, но больше всего в жизни мечтаю влюбиться, и желательно взаимно. Эта придурь особенно прогрессирует с тех пор, как бабуля умерла, и теперь мы с Глебом круглые сироты. И хотя он сует нос в мою жизнь постоянно, это не изменит того, что однажды он… женится, детей заведет.
И тогда я останусь одна.
Я останусь одна до старости, потому что все мои парни сбегают от меня через месяц без объяснения причин. Их было трое. Четверо, если учитывать Касьянова, но от него я сбежала сама, так что не считается.
– Пф-ф-ф… – выдыхаю обреченно.
В моих пробирках такой бардак, что хочется биться головой о стену.
– Дай глянуть, – склоняется над микроскопом Лена, одногруппница. – Н-да, подруга, – тянет она, отстраняясь. – У меня дела получше будут.
Срываю с ладоней лабораторные перчатки и бросаю их в корзину.
На этой неделе мне как будто вскрыли мозг, иначе я не могу объяснить его стойкое нежелание работать. В нем слишком тесно, потому что там уже два дня… все мысли только о том, что я, кажется, влюбилась, как и планировала, но только это… вообще не взаимно.
Человек, в которого я влюбилась, старше меня на восемь лет, он мой преподаватель, и он не помнит ни меня саму, ни моего имени, ни даже того, что уже две недели является моим дипломным руководителем! Нужно отдать должное тому, что мы с ним по этому поводу еще не встречались, но это ведь немудрено, его же целый месяц где-то носило.
Наверное, занимался своей женой – ослепительной блондинкой, которая болталась у него на шее на фоне мальдивского песка и шести кубиков его пресса, белозубой улыбки и его развеселых зеленых глаз. Судя по тому фото, медовый месяц удался.
Здесь мой мозг отрывается по полной. Лепит картинки, одна другой краше.