Мария Лесная – Я не знаю, кто отец моего ребёнка (страница 8)

Внезапно Алиса услышала ещё один звук — тихий, почти неслышный, но от него по спине пробежал холодок. Это был шёпот. Кто-то шептал её имя — негромко, настойчиво, с той интонацией, которую она не могла спутать ни с чем. Она замерла, прислушиваясь, и шёпот повторился — теперь ближе, отчётливее, словно человек стоял прямо за её спиной.

— Алиса... Алиса, не бойся...

Голос был знаком ей до боли, до спазма в горле, до слёз, которые внезапно навернулись на глаза. Это был голос её брата. Того самого брата, чью машину нашли на дне Финского залива три года назад. Того самого брата, которого она оплакивала все эти годы.

— Дима? — прошептала она в темноту, и голос её сорвался. — Дима, это ты? Ты жив?

Ответа не было. Только шёпот, который становился всё тише, растворяясь в темноте, как дым. Алиса протянула руку, пытаясь нащупать того, кто говорил, но пальцы схватили только пустоту. Она попыталась встать, но ноги не слушались, и она осталась сидеть на холодном полу, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, смешиваясь с пылью и грязью.

В этот момент чья-то рука схватила её за плечо — сильно, грубо, до боли. Алиса вскрикнула и попыталась вырваться, но хватка была железной. Её потащили куда-то — вверх, по лестнице, через тёмные коридоры, где пахло сыростью и старой мебелью. Она слышала тяжёлое дыхание человека, который её тащил, чувствовала, как под ногами скользят ступени, как колотится сердце — не от страха, а от того отчаянного, злого упрямства, которое поднималось откуда-то из глубины, из самого дна её существа. Она не позволит себя убить. Не позволит убить своего ребёнка.

Она попыталась запомнить дорогу — поворот, ещё поворот, длинный коридор, ещё одна лестница, — но темнота путала все ориентиры, стирала границы между реальностью и кошмаром. В какой-то момент её тащили через комнату, где пахло гарью и порохом, и Алиса услышала обрывок разговора — два голоса, перебивающих друг друга, злых, взволнованных:

— ...он знает слишком много... избавиться... сейчас, пока не поздно...

— ...не здесь... слишком много свидетелей... вывезти...

Потом был удар — резкий, неожиданный, — и Алиса почувствовала, как что-то тёплое стекает по виску. Она попыталась удержаться на ногах, но тело не слушалось, и она начала падать в какую-то бездонную пропасть, где не было ни света, ни звука, ни боли. Последнее, что она увидела — или ей показалось, что увидела, — было лицо Максима. Он стоял в дверном проёме, освещённый слабым, дрожащим светом, и на его лице было выражение такого отчаяния, такой муки, что Алиса, падая в темноту, успела подумать: «Он не виноват. Он никогда не был виноват».

А потом всё исчезло.

Она пришла в себя от того, что кто-то настойчиво тряс её за плечо. Алиса открыла глаза и увидела перед собой незнакомый потолок — серый, с трещинами, покрытый тонкой паутиной. Она лежала на кровати, слишком мягкой и слишком накрахмаленной, и в первое мгновение не могла понять, где находится. Тело болело так, словно её били — голова раскалывалась, во рту пересохло, а левое запястье, когда она попыталась пошевелить рукой, отозвалось резкой, острой болью. Она медленно повернула голову и увидела женщину в белом халате, стоявшую над ней с встревоженным лицом.

— Вы меня слышите? — спросила женщина, наклоняясь ближе. — Как ваше имя? Вы помните, что с вами произошло?

Алиса попыталась ответить, но горло было сухим, как наждачная бумага, и вместо слов получился только хрип. Женщина поднесла к её губам стакан с водой, и Алиса сделала несколько жадных глотков, чувствуя, как вода возвращает её к жизни.

— Где я? — наконец выговорила она. — Что это за место?

— Вы в частной клинике на Васильевском острове, — ответила женщина, и в её голосе прозвучала та профессиональная ровность, которая бывает у медиков, привыкших к подобным вопросам. — Вас привезли ночью. Без сознания. С травмой головы и множественными ушибами. Мы оказали вам первую помощь, но вам нужно полное обследование. Особенно с учётом вашего... положения.

Алиса замерла. Положения. Женщина знала о её беременности. Откуда? Она сама узнала всего несколько дней назад и не говорила никому — ни врачу, ни Даниилу, ни Максиму. И всё же здесь, в этой клинике, кто-то уже знал.

— Кто меня привёз? — спросила она, пытаясь приподняться на локтях. — Кто вызвал врачей?

Женщина замялась, и в её глазах промелькнула та тень, которая выдаёт человека, которому велено молчать. Она поправила одеяло, словно выигрывая время, а затем произнесла:

— Мужчина. Он не назвал себя. Сказал только, что вы — его невеста и что у вас был нервный срыв. Он оставил все необходимые документы и оплатил лечение на месяц вперёд.

Невеста. Алиса почувствовала, как внутри всё сжимается. Даниил. Это мог быть только Даниил. Он единственный, кто называл её так — пусть и в шутку, пусть и осторожно, но с той настойчивостью, которая выдавала его истинные намерения.

— Где мой телефон? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Где мои вещи?

— Ваши вещи в шкафу, — ответила женщина, указывая на дверцу в углу палаты. — Телефон мы не нашли. Возможно, он остался в машине или потерялся. Мы можем позвонить кому-нибудь от вашего имени, если хотите.

Алиса покачала головой. Она не знала, кому можно звонить. Она не знала, кому можно верить. Она не знала, что произошло той ночью — в те семнадцать минут темноты, которые стёрлись из её памяти, оставив после себя только обрывки: голос брата, лицо Максима, чьи-то руки, тащившие её сквозь тьму.

— Я хочу уйти, — сказала она, садясь на кровати. — Прямо сейчас.

— Вам нельзя, — возразила женщина, и в её голосе прозвучала та твёрдость, которая бывает у медиков, когда они говорят о вещах, не подлежащих обсуждению. — У вас сотрясение мозга. Вам нужен покой. И вам нужно наблюдаться у врача. Особенно учитывая...

— Я знаю, что мне нужно, — перебила её Алиса, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — И я знаю, что здесь оставаться небезопасно. Если вы не поможете мне уйти, я уйду сама. Но тогда вы будете нести ответственность за то, что случится.

Женщина смотрела на неё несколько секунд, и в её глазах боролись профессиональный долг и что-то ещё — возможно, сочувствие, возможно, понимание. Наконец она вздохнула и кивнула.

— Хорошо. Я помогу вам. Но вы должны пообещать, что обратитесь к врачу, как только сможете. И что не будете перенапрягаться. Вашему ребёнку нужен покой.

Алиса кивнула, хотя внутри неё всё кричало от отчаяния. Она не знала, что будет делать дальше. Не знала, куда идти. Не знала, кому верить. Но она знала одно: она не позволит похоронить себя в этой клинике, среди чужих стен и чужих людей, которые называли её невестой человека, которого она, возможно, совсем не знала.

Через двадцать минут она вышла из клиники через чёрный ход, в котором её проводила та же женщина в белом халате. На улице было холодно, снег падал крупными хлопьями, и город казался чужим и незнакомым. Алиса застегнула пальто, которое кто-то — вероятно, Даниил — оставил в шкафу, и пошла по улице, не разбирая дороги. Она не знала, куда идёт. Она знала только, что не может оставаться на месте.

В кармане пальто, среди складок ткани, её пальцы наткнулись на что-то твёрдое. Она вытащила предмет и увидела, что это телефон — не её, другой, старый, кнопочный, с потёртым корпусом. Кто-то положил его в карман, пока она была без сознания. На экране светилось одно сообщение:

«Алиса. Если ты это читаешь, значит, ты жива. Это главное. Не звони никому. Не возвращайся домой. Иди на адрес, который я тебе пришлю. Там ты найдёшь ответы. И помни: не верь никому. Даже мне. Особенно мне».

Под сообщением был адрес — старый дом на Лиговском проспекте, в районе, где Алиса никогда не бывала. Она смотрела на эти строки, и в душе её боролись два чувства: страх и надежда. Кто-то пытался её спасти. Кто-то знал о том, что произошло. И этот кто-то — она почему-то была уверена — был тем самым человеком, голос которого она слышала в темноте. Голосом её брата.

Она убрала телефон в карман, подняла воротник пальто и пошла в сторону метро. Снег падал ей на лицо, таял на ресницах, смешиваясь со слезами, которые она уже не пыталась сдерживать. Где-то там, в этом огромном, холодном городе, её ждали ответы. Где-то там был человек, который знал, кто отец её ребёнка. Где-то там была правда, которую кто-то очень не хотел, чтобы она узнала.

Алиса шла по заснеженным улицам, прижимая ладонь к животу, и впервые за долгое время чувствовала, что не одна. Что где-то рядом — в темноте, в холоде, в неизвестности — есть тот, кто протянет ей руку. Даже если этот кто-то — призрак. Даже если этот кто-то — её собственный брат, вернувшийся с того света.

Она не знала, что ждёт её в старом доме на Лиговском. Не знала, кому можно верить. Не знала, чем закончится эта ночь. Но она знала одно: она не остановится. Она найдёт правду. Ради брата. Ради себя. Ради ребёнка, который ещё не родился, но уже стал причиной чужой войны.

И где-то в глубине души, под слоями страха и отчаяния, теплилась робкая надежда: может быть, всё это не напрасно. Может быть, за тьмой, которая поглотила её жизнь, всё-таки есть свет.

Глава 7. Утро после

Старый дом на Лиговском проспекте оказался одним из тех доходных зданий девятнадцатого века, которые чудом пережили революцию, блокаду и десятилетия коммунального запустения, сохранив при этом странную, почти надломленную красоту. Фасад его был покрыт трещинами, похожими на морщины старого лица, лепнина осыпалась, обнажая серый камень, а окна первого этажа были заложены кирпичом, словно здание само пыталось закрыть глаза на окружающий мир. Алиса остановилась перед массивной дубовой дверью, которая, казалось, помнила ещё те времена, когда по Лиговскому цокали копыта извозчичьих лошадей, и посмотрела на кнопку звонка — старинную, бронзовую, с потускневшей от времени гравировкой. Она нажала на неё, и где-то в глубине дома раздался дребезжащий, протяжный звон, от которого по спине пробежал холодок.