Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 25)

— Д-да, но… Но это было позже.

— Вот именно. Это было позже. Когда ты избавился от Эрланда Хёка. Ты пошел вслед за Робертом и пришел сюда в самый разгар драки, как раз тогда, когда Агнес убежала за помощью. Ты решил воспользоваться случаем убрать удачливого соперника, когда он без сознания лежал на полу, однако Роберт, хоть он и был пьян, пытался помешать тебе, и его тело случайно оказалось мишенью. Вот как все было. Или как?

— Т-ты… ты спятил. Разве ты не слышал, как Бьёрн-Эрик сказал, что это Агнес…

— Я слышал, что говорил Бьёрн-Эрик, и мне становится все яснее, как ты дьявольски хитро все это инсценировал. Ты выскользнул из избушки, когда заметил, что Агнес возвращается — она, на самом деле, недалеко убежала — и дал ей возможность обнаружить убитого брата и роковое ружье. Она необдуманно берет в руки ружье, и тут господин Линдвалль снова появляется на сцене, чтобы напугать ее, и без того уже достаточно напуганную: «Господи, Агнес, что ты наделала? Тебя посадят в тюрьму за убийство, мы должны что-нибудь придумать, чтобы спасти тебя, я сейчас вытру твои отпечатки пальцев с ружья и мы вложим его в руки Эрланду — быстро, быстро, скоро появится полиция». А затем ты самоотверженно обещаешь, что будешь ей помогать и поддерживать ее своими показаниями на суде, хотя на самом деле это она в испуге и растерянности дает подбить себя помогать тебе. А поскольку она считает, что Роберта действительно убил Эрланд, она внушает себе, что твоя идея — действительно единственный выход, так она сама избавится от подозрений и никто не пострадает невинно. Однако в глубине души ей все же противно лгать и давать ложные показания, особенно против того, кого она любит.

— Вот что она имела в виду! — невольно восклицаю я. — Помнишь, Эрланд? Когда она приходила в деревню накануне праздника? Она сказала тебе: «Все из-за меня. Но я не хотела». Она так и не успела договорить, потому что тут выскочил Лаге, словно фурия, и увел ее прочь.

Эрланд медленно кивает.

— Подозрения зародились у меня именно тогда, когда я узнал, что она вышла замуж за этого отвратительного толстого типа, которого всегда презирала. Может быть, они были в сговоре уже во время суда? Может быть, он шантажировал ее? Неудивительно, что он до смерти перепугался, когда я появился здесь. Он всегда был трусом — посмотрите на него, как он потеет и весь трясется. А затем появился Кристер Вик, и тогда он был вынужден убить ее, чтобы она не рассказала правду ему или мне.

Пот и впрямь течет ручьями по толстому веснушчатому лицу, и Лаге выкрикивает вне себя:

— Врешь, свинья! Ты врешь, чтобы спасти собственную шкуру. Это ты ее убил. Вот для чего ты вернулся сюда. Ты убил ее за то, что она отвергла тебя и предпочла меня.

— Нет, — холодно возражает Кристер Вик. — Ни Манфред Ульссон, ни Эрланд Хёк, оба из которых имели отношение к топорику, не оставили бы его так демонстративно на месте преступления. Но ты вообразил, что тот же приемчик, который удался в первом случае, поможет снова засадить Хека в тюрьму — приемчик этот заключался в том, чтобы использовать оружие, принадлежащее ему и найденное затем в непосредственной близости от него, на котором твои собственные отпечатки пальцев были старательно стерты. И ты опять наврал, на этот раз слишком усердно и слишком непродуманно. О том, каким образом топорик пропал из гостиной на Плоском Холме. О том, как ты гулял вокруг Змеиного Озера. О том, что Агнес и Хёк договорились о встрече. По каждому пункту твое слово было против него. Но вот появилась Лидия и разрушила твое утверждение о назначенной встрече, и тогда ты стал делать вид, что неправильно ее понял.

— Кто угодно мог забыть такую мелочь.

— Ты опять врешь и ты врешь чертовски глупо. Для тебя это было отнюдь не мелочью, что твоя жена отправилась искать своего бывшего любовника. И, кроме того, еще совсем недавно ты хвастался отличной памятью. Но, разумеется, куда легче запомнить фразу, которую ты сам же и сфабриковал. «Не подходи, а то я и тебя тоже пришью!» Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось убедить суд в том, что эта идиотская фраза была сказана Эрландом Хеком. Хёк не тот человек, который употребляет такие вульгарные и стереотипные выражения, а вот ты сам очень любишь глагол «пришить».

Глаза Лаге оторопело забегали.

— Все это всего лишь болтовня. У тебя нет никаких доказательств, что я приш… убил Агнес, и ты никогда не сможешь выяснить, кто же убил Роберта — я, Манфред, Агнес или все-таки Эрланд Хёк.

Он говорит это нагло и одновременно испуганно, презрительно и вместе с тем неуверенно. Однако презрение берет верх, когда Кристер лаконично сообщает:

— Нет. У меня нет доказательств.

Лаге распрямляется, бросает ненавидящий взгляд в сторону Эрланда и заключает:

— Ну вот то-то же. И какого беса мы здесь торчим? Пошли, Манфред, поищем моего папашу.

— Тебе не надо далеко ходить, — говорит Кристер каким-то странным тоном, как будто для него мучительно делать то, что он сейчас вынужден сделать.

— Возможно, у меня нет никаких доказательств, но у меня есть свидетель. Свидетель, которого никто никогда не допрашивал, но который уже рассказал нам всем большую часть правды. Свидетель, которого ты, Лаге, не должен недооценивать, потому что он везде, где что-то происходит, потому что и со зрением, и со слухом, и с рассудком у него все в порядке.

И, не повышая голоса, он добавляет:

— Там, в кустах, должно быть, очень мокро. Не хочет ли дядюшка зайти в дом?

Хотя мы должны были бы этого ожидать, все мы, тем не менее, вздрагиваем, когда морщинистое загорелое лицо просовывается в разбитое окно. Кепка и кожаная куртка совершенно промокли, но он не обращает на это никакого внимания.

— Вот-вот, что я говорил? Повадился кувшин по воду ходить, там ему и битым быть, сказал я, и тоща конец всему.

— Дядюшка сказал также немало других поучительных вещей. Например, что когда двое или трое мужчин выясняют отношения так, что это ведет только к несчастьям, то скорее бы это кончилось, но женщина не должна быть одна во всем этом. Дядюшке было жаль Агнес в тот вечер, не так ли?

— Агнес, она была дерзкой и спесивой, и вообще-то она всегда могла постоять за себя, но в тот вечер ее было жаль, ох ужас. когда она бегала туда-сюда по дороге и кричала, что они поубивают друг друга. Но я мог бы сказать ей, что один из них должен был умереть, потому что было знамение, и голос звал из леса за Черным Склоном — точно так, как отец всегда говорил, что когда ломалась печь для обжига угля, словно кто-то выкрикивал его имя — Эмиль, Эмиль, а когда на скотном дворе что-то случалось с коровами, звали Оливию. Что это такое было? В округе не было ни одного человека, который мог позвать, и тем не менее кто-то звал.

В пустой заброшенной кухне наступила гробовая тишина, так что у меня по коже побежали мурашки.

— И тогда, — торопливо подводит к делу Кристер, — дядюшка пошел сюда и заглянул внутрь.

— Да, я стоял у этого вот окна, но тогда, само собой, в нем было стекло. Это было до того, как Агнес вернулась, и до того, как мальчуган подкрался к дому.

— А внутри шла драка? Сколько же все-таки было мужчин, которые наскакивали друг на друга? Двое или трое.

— Двое и впрямь тузили друг друга, Роберт и вот Эрланд, а Лаге топтался возле двери, потому что он всегда был трусом. Но тут к несчастью в руки ему попалось ружье.

— Отец! Замолчите немедленно! Что вы такое говорите!

Крик Лаге звучит, как жалобный стон, и Наполеон невозмутимо продолжает. Кажется, ему нравится быть в центре всеобщего внимания.

— Он, бес его возьми, целился в Эрланда, но попал в бедняжку Роберта.

Вот и изложено последнее доказательство. Есть что-то жутковатое в этом странном старичке, который стоит под проливным дождем и как ни в чем ни бывало обвиняет в убийстве своего собственного сына. Но когда его живые карие глаза обращаются на остолбеневшего неуклюжего Лаге, в них мерцает что-то, похожее на ненависть. Я вспоминаю, как он пробормотал что-то о том, что он перебрался на Черный Склон, чтобы его оставили в покое.

Кристер осторожно спрашивает:

— Почему дядюшка никогда ничего про это не говорил? Разве правильно было бы отправить Эрланда в тюрьму, в то время как Лаге остался безнаказанным?

— Хе, заключенные в тюрьме ни в чем не нуждаются, я читал про это в газетах. А Лаге вовсе не было так уж весело с этим ядовитым пауком в качестве тестя. И потом, все-таки своя кровь, и ее не продашь, не бросишь так просто на произвол судьбы — ты-то ученый и умный, мог бы и сам это понять.

Он ныряет в кусты сирени, собираясь убежать прочь. Но потом снова просовывает свою мордочку в окно, и сейчас он более всего похож на высохшего морщинистого тролля или беспокойную белку.

— Во всяком случае, пока время не пришло. А оно пришло — этой ночью было знамение.

Каскад капель с листьев показывает его путь сквозь кусты. Все наши взгляды обращены в ту сторону.

Эту секунду и использует Лаге.

Он не такой маленький и ловкий, как Наполеон, но он движется на этот раз с удивительной быстротой.

Меня, стоящую у самой двери, он попросту отшвыривает в сторону. Я падаю, больно ударившись коленом о край каменной плиты, когда он одним прыжком пересекает сени, выскакивает в разбитую дверь и растворяется в темноте за струями дождя.