Мария Ланг – Незнакомец. Шелк и бархат (страница 18)

Едва произнеся это, я тут же пожалела. Он был совершенно не готов к удару, и мои слова ввели его в состояние шока. Он задрожал всем телом, лицо стало желто-зеленым, так что я испугалась, как бы он снова не грохнулся в обморок. Он не произнес ни слова и только дрожал, как от сильного мороза. Я погладила его по руке и пробормотала извиняющим тоном:

— Прости меня, Бьёрн-Эрик. Я не хотела. Но, может быть, тебе станет легче, если ты расскажешь кому-нибудь, что так пугает тебя в связи со смертью Роберта? Не мне, конечно, но, может быть, Кристеру Вику или Нине…

Он вытаращил на меня глаза, как будто я сошла с ума. Вскочив со стула, он в панике кинулся прочь от меня, к двери. Там он столкнулся с Эрландом Хеком с таким грохотом, что Нина испуганно выглянула из детской. Она махнула ему рукой, чтобы он зашел к ней и Юнасу, и он рванулся туда, как загнанный заяц.

Эрланд остановился у порога. С его дождевика ручьями стекала вода, и скоро на полу образовалась лужа.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Я кивнула в сторону детской.

— Еще один, — лаконично проговорила я. — Еще один, который что-то знает.

— Бьёрн-Эрик? Что он может знать? Ведь он тогда был еще совсем ребенком.

— Он, во всяком случае, до смерти перепуган. Лидия боится, Манфред бесится, Лаге нервничает, но Бьёрн-Эрик и Агнес — они до смерти напуганы.

— Да, — сказал он задумчиво. — Я должен как можно скорее узнать, почему это так.

Я процитировала Лидию:

— А потом? Что будет потом?

— Потом я уеду… и постараюсь, наконец, забыть.

— А если окажется, что на самом деле кто-то другой совершил то, за что ты отсидел в тюрьме — как ты это воспримешь? Как радость и облегчение или как потребность отомстить тому, кто причинил тебе так много зла?

— Я не могу ответить тебе, Пак. Это зависит… от разных причин.

— От чего это зависит? От того, кто это?

— Да, отчасти… И потом… радость — это чувство, для которого в моей жизни уже нет места. Хотя, конечно, хорошо было бы перестать думать об этом, перестать сомневаться, мучиться от всяких отвратительных навязчивых видений.

— Ты не хочешь зайти?

— Нет, спасибо, я слишком мокрый. Я только хотел переговорить с комиссаром Виком.

Я сказала, что Кристер уехал, и обещала передать ему, когда вернется, что Эрланд хотел его видеть.

Наступил вечер, а Кристер все не возвращался. До девяти вечера дождь лил беспрерывно. К этому времени Юнас уже заснул, Бьёрн-Эрик уехал на своем мотоцикле. Нина вымыла голову дождевой водой, а я обзавелась головной болью, очень смахивающей на мигрень. Нина, которая сушила свои светлые волосы у плиты, посоветовала мне подышать свежим воздухом, чтобы избавиться от мигрени, и я, послушав ее совета, облачилась в дождевик и резиновые сапоги и вышла прогуляться.

Тучи висели так низко, что казалось, они опираются о верхушки старых кленов. Стояла исключительно тихая погода. Однако, хотя трава и листья были мокрыми, и в воздухе повис запах земли и мокрой сирени, не было того ощущения свежести и прохлады, какое обычно бывает после летнего дождя. Воздух казался тяжелым и душным.

Я прошлась по хутору, избегая самых обветшалых домов, однако двор Ульссонов притягивал меня к себе. Впрочем, Эрланда не было ни в доме, ни под шишковатыми вишнями и яблонями в саду. На лужайке перед скотным двором лежала насквозь проржавевшая молотилка, борона и другие землевладельческие орудия. Неподалеку стоял чурбан, на котором рубили дрова, словно ожидал в любую минуту, что снова сгодится в дело. Все это создавало своеобразную атмосферу этой заброшенной деревни — не менее волнующую и мистическую, чем сам интерьер дома.

Я пришла в восторг от ромашек, растущих за пустым скотным двором. Конечно, они казались совсем не такими яркими, как позавчера, когда вовсю светило солнце, но все же радовали глаз в этот пасмурный вечер. А сколько их тут было! Я долго успокаивала свою совесть, воспитанную папой и, стало быть, неумолимо твердую, и потихоньку решила для себя, что этот красочный склон прекрасно переживет без природоохранных правил.

Я подумала о том, сколько мне пришлось бы заплатить за их родственников в цветочном магазине в Стокгольме и стала бережно собирать роскошные цветы.

Незаметно я спускалась все ниже и ниже по склону. Подо мной лежал коричневый овал холодного ключа, над водою повис вечерний туман, то сгущающийся, то редеющий. Я была так поглощена его созерцанием, что не сразу почувствовала, как наступила на что-то жесткое и скользкое, лежащее в траве.

Я наклонилась вперед, похолодела, приняв палку за змею, потом поняла, что ошиблась и с удивлением подняла с земли палку-топорик Манфреда Ульссона или, вернее, Эрланда Хека.

Палка была массивная и тяжелая и уже сама по себе являлась опасным оружием. Еще более опасной ее делал маленький, но остро заточенный топорик, насаженный на один конец в качестве ручки. Металлическая поверхность, отполированная ладонями многих поколений владельцев, поблескивала медью. На ней были выгравированы две перекрещенные стрелы, цветок с четырьмя лепестками, корона и надпись «А-о 1751». Я хотела попробовать пальцем остроту лезвия, когда в глаза мне бросились волоски застрявшие в металлической зазубрине.

Волосы и что-то темное и липкое. Кровь?

Я уронила палку и букет ромашек, и они покатились вниз по склону. На секунду мне показалось, что ужасный топорик упадет в воду и утонет, но он застрял в ветвях куста и повис в двух метрах от воды.

Я тут же поняла, что не должна так его оставлять. Я боялась думать о том, для чего он был использован; я знала только, что Кристер никогда не простил бы мне, если бы я уронила его в пруд.

Мокрая трава скользила у меня под ногами, когда я неловко спускалась к небольшому кусту. Я достала из него топорик и уперлась им в землю, чтобы не соскользнуть дальше, невольно залюбовавшись этим тихим прозрачно-коричневым прудом.

Для меня это был именно пруд, а не ключ и не родник, он имел десяток метров в диаметре, а по берегам зарос водяными растениями. Здесь, наверное, женщины, жившие на хуторе, стирали белье, девушки разглядывали свое отражение в воде, а мальчики освежались в жаркие летние дни.

Но с той стороны, где я стояла, склон, резко обрывающийся в воду, был предательски крут. Здесь легко было упасть и… и…

Я, должно быть, долго стояла так, глядя в воду, прежде чем осознала, на что же я смотрю.

Зеленые растения, коричневая вода, которая в середине пруда становилась непроницаемо черной. А среди растений, возле самого склона, покрытого сплошным ковром ромашек, в темной глубине пруда виднелось нечто светлое.

Нечто чужеродное в этой черноте.

Нечто светлое и блестящее.

Рука и запястье.

Браслеты. Золотые цепочки и монеты.

Топорик

Эрланд говорит мне, что мой крик был слышен на весь хутор. Я стою неподвижно, пока он сбегает вниз по склону. Он уже возле меня, а я все еще не могу выговорить ни слова.

Я показываю ручкой топорика на тот жуткий предмет, который лежит на дне пруда.

А затем мне становится стыдно. Потому что, когда находишь человеческое тело в воде, надо не стоять на месте, крича во весь голос, а делать так, как Эрланд — залезть в воду, вытащить безжизненное тело, отнести его наверх в дом и начать отчаянно делать искусственное дыхание. Но я, все это время сжимая рукоятку топорика, с горечью понимала, что она уже никогда не оживет.

Наконец он сдается. Он зажигает несколько свечей и оглядывает ее в их неровном свете.

На ней поверх кремового костюма накинут поплиновый плащ. Одной туфли не хватает, вторая на месте — белая, со средним скошенным каблуком. Глаза закрыты, лицо с широкими скулами приобрело восковой оттенок.

Лицо мужчины, склонившегося над ней, кажется почти таким же бледным. Он осторожно убирает с ее лба мокрую прилипшую прядь черных волос и вдруг восклицает:

— Смотри… у нее рана на виске! Разодранные края и осколки кости… Это был очень сильный удар… Но возле родника нет камней, о которые она могла бы удариться. Странно…

Я, по-прежнему не говоря ни слова, протягиваю к свету свечи топорик. Я с самого начала держала его вверх ногами за палку, а не за ручку, и, хотя он прокатился по мокрой траве, черные волосы, застрявшие в верхней зазубрине, остались на месте.

— Мой топор, — произносит он странным тоном, в котором слышится горечь. Он берет меня за плечи и выводит на лестницу.

— Я слышал шум мотора минут десять назад — это, должно быть, вернулся комиссар Вик. Оставайся здесь, а я пойду за ним.

— Я бы лучше сама…

— Нет, Пак. Это не совсем… не совсем уместно.

«Не совсем уместно, — тупо рассуждаю я, шагая вдоль стен, за которыми лежит мертвое тело, и дрожа, не то от холода, не то от чего-то другого. — Почему? Потому, что он был когда-то влюблен в Агнес Линдвалль? Потому, что топорик принадлежит ему? Потому, что опять обвинят его?..»

Я начинаю дрожать еще больше, когда он быстрым шагом возвращается вместе с Кристером. Кристер дает нам в руки по сильному фонарику и увлекает нас вслед за собой в эту ужасную комнату с ее мокрым и неподвижным гостем.

— Светите прямо на нее, — командует он.

Фонарик в руках у Эрланда бросает световой круг на ее ноги, руки, голову. Я цепляюсь взглядом за книжную полку, обнаруживаю экземпляр «Цветов вереска» Топелиуса и «Сагу о Фритьофе» Тегнера[12], получаю замечание от Кристера за то, что луч моего фонарика светит не туда, куда надо, и не могу не смотреть, как его пальцы, ощупывающие ее голову, находят то, что он ищет, среди мокрых прядей волос.