Мария Кузьмина – Девушка со спицами (страница 7)

– Винир Виленович был добр ко мне. – В исполнении Румяны эта дежурная фраза звучала на редкость искренне.

– Тогда почему вы решили сменить сферу деятельности? – С этим вопросом Барокко попал в точку, поскольку Румяна вздрогнула и наконец посмотрела на него.

– Это не из-за Винира Виленовича, – поспешно сказала Румяна. – Вовсе не из-за него, – повторила она, тряхнув для убедительности головой.

– Тогда в чём причина? – Барокко раскрыл зажатую ладонь, в ней блеснула латунь. Предмет светло-жёлтого металла напоминал деталь – втулку или нечто подобное, какую-то коротенькую трубку. Присмотревшись, Румяна поняла, что это что-то вроде окуляра. Действительно, Барокко ловко водрузил прибор на левый глаз. Вещица оказалась моноклем.

– А зачем вам это, Илья Петрович?

– Это чтобы лучше видеть…

«Чтобы лучше видеть тебя, дитя моё», – вспомнила Румяна строчку из старой детской сказки, которую нашла в библиотеке академика.

Вставив монокль, Барокко прикрыл правый глаз и уставился на Румяну левым; через линзу тот казался ещё более чёрным и страшным. Он напряжённо всматривался в неё, даже схватился за подлокотники и немного подался вперёд. На его лице читался если не ужас, то крайняя степень неприятного удивления.

Румяне стало не по себе. Чувствовалось напряжение, воздух будто стал густым и вязким, а от директора буквально исходили осязаемые волны раздражения. Румяна оглянулась на дверь. Неудобно, конечно, прерывать разговор, но сейчас ей больше всего хотелось сбежать из этого места. И как можно дальше от директора.

Барокко тем временем вынул монокль, поморгал и натянуто улыбнулся.

– Прошу прощения, Румяна Игоревна. Видимо, моя линза неисправна. А я очень дорожу ей. – С этими словами он засунул монокль в карман жилета и снова посмотрел на Румяну, теперь уже своим самым обычным взглядом. То есть таким, который был ей невыносим. – Напомните, на чём мы остановились?

Румяна молча приглаживала свои непослушные волосы. Ей не хотелось говорить. Тогда, может быть, он решит, что разговор окончен и она наконец сможет уйти?

Но Барокко продолжал:

– Я спросил вас, в чём причина смены профессии. Может быть, вы решили, что здесь вам будет лучше?

Румяна неуверенно кивнула.

– А с чего вы взяли, что подходите нам? Видите ли, место работы можно сменить, но человек-то не меняется. Вывеска, так сказать, может быть разной… Я расскажу вам историю… – Директор устроился поудобнее, закинул ногу на ногу и, открыв обзор на свои элегантные молочные носки из тонкой шерсти, продолжил: – Один из многочисленных наших институтов занимается изучением особенностей воздуха Кедрова. Вы ведь знаете, что местный воздух называют целебным, уникальным, даже магическим? Учёные из этого института много лет ищут объяснения особой силе кедровского воздуха. У этой организации было название: Воздушно-объяснительная лаборатория Кедрова, коротко – ВОЛК. Ну и это породило множество шуток, которые очень не нравились учёным. Им говорили: «Сколько вас ни корми, а вы всё в лес смотрите», они обижались: «Это не мы в лес смотрим, а наш институт окнами на лес выходит». Ещё им говорили: «Есть волки и в нашем ко́лке» – самая подходящая поговорка, не находите?

– Почему?

– Кедров Колок – полное название нашего городка. Вы не знали? Оно значит «кедровый остров посреди полей». Так вот, этих бедолаг-сотрудников всё донимали и донимали. «С вами скоро по-волчьи выть будем». Эту остро́ту придумали из-за гула насосов, собирающих воздух. Надоели эти шутки нашим учёным! – Барокко снисходительно усмехнулся. – А вы любите юмор?

– Шутка – это степень доверия. Не с каждым можно пошутить. – Сказав это, Румяна неожиданно подумала, что с её благодетелем Ампировым шутить невозможно. Наверное, он, как те учёные, просто не понимает юмор.

– Ваша наивность до первого предательства, Румяна Игоревна. Доверия не существует. А юмор – это лишь острота́ ума. Довольно странно, когда учёные её лишены.

– И чем кончилась та история? – спросила Румяна, удивлённая, что у неё с директором складывается беседа, похожая на нормальный диалог.

– Они упросили руководство сменить им название, чтобы не быть ВОЛКом. Теперь они называются Ке́дровское объединение освидетельствования воздуха и деревьев.

– КООВИД?

– Да. Теперь никаких негативных ассоциаций.

– Значит, они добились того, к чему стремились?

– Добились. Но жизнь, к счастью, остроумнее, чем наши учёные. Хуже неисполненных желаний – только исполненные желания. Так что подумайте ещё раз, прежде чем перейти к нам работать.

Барокко хотел, чтобы сказанное им выглядело как угроза, поскольку это и была угроза, но Румяна спокойно отвечала:

– Я подумала. Надеюсь, вы меня примете.

Такая Румяна и вправду была похожа на послушную и покладистую! Барокко воодушевился.

– Только, умоляю вас, смените наряд. Не надо приходить в мой лицей в этом старомодном костюме цвета жабы в обмороке.

– До свидания, – сказала Румяна и вышла. Ни обид, ни оправданий. Просто ушла – и всё.

Но по-настоящему удивительным было другое. В монокль, вставленный в левый глаз, Барокко эту новую учительницу попросту не видел. То есть совсем. Второй раз за всё время монокль подвёл его! И в этом таилась загадка, которую Барокко обязан был разгадать.

– Жаба в обмороке? – переспросила Фаруза, ревниво оглядывая собственноручно пошитый сарафан. – Что он имел в виду?

Румяна пожала плечами.

– Фаруза, куда снова запропастился Иван Чае́вич?

«Иваном Чаевичем» Фаруза, снабдившая предметы хозяйства именами, называла чайник. Поначалу чайник носил сказочное имя – Иван-царевич, но это было давно. Ещё до того, как в гости к академику пришла семья с маленьким сыном. Узнав, что у чайника есть имя, мальчик так обрадовался, что весь вечер повторял его, но «царевич» получался только как «чаевич». Так приклеилось к чайнику новое имя. Правда, с тех самых пор он и стал постоянно теряться.

– Ой, Румянушка, снова где-то прячется. Я ж говорила тебе, чайник с характером…

– Да, ты говорила, что он обижается.

– А то! – воскликнула Фаруза, продолжая с разных сторон разглядывать сарафан и бормоча себе под нос: – Тоже мне, «жаба»!.. Да сам он – жаба, этот вертихвост Барокко!

– А ты не думала перестать чайник называть Чаевичем?

– Ещё чего! – резко сказала Фаруза. – Ещё чайники мне не указывали, как их называть! Да ты не волнуйся, как начну варить раф, он тут же и объявится. Ревнует!

– Раф? – переспросила Румяна.

– А-а, я тебе не говорила? Так мой напиток кофейный называется.

– Какое странное название…

– Ещё какое странное! – подмигнула Фаруза и тут же приступила к приготовлению любимого напитка.

И не успела подняться пенка, как Румяна крикнула из прихожей:

– Он здесь! На комоде стоит. Наверное, это я забыла… – В растерянности она зашла на кухню, показывая пропажу.

– Ну да, ну да… – покачала головой Фаруза. – Ты мне лучше скажи, почему жаба-то? Вот что ему не так?

– Фаруза, я не думаю, что мне стоит менять платье только потому… – начала Румяна.

Но Фаруза решительно перебила её:

– Я не допущу, чтобы какие-то выскочки дерзили тебе из-за сарафана. Не бывать!

Глава четвёртая. Мусор на / в голове

Румяна хорошо подготовилась к урокам географии в седьмом «Б», прочитала книгу о сферах Земли и даже осилила учебник. Фаруза тем временем успела сшить Румяне новый сарафан. Юбка стала пышнее, вырез – глубже, а зелёный оттенок – ярче. Видавшая виды красная сумочка-носок стала выглядеть более уныло на фоне обновлённого наряда. Как Фаруза её ни уговаривала, Румяна наотрез отказалась расставаться со своим вязаным мешочком или, правильнее сказать – чулочком, в который каждое утро складывала куски хлеба или булочки. Когда в начале своего первого дня в новой должности Румяна шагала в лицей, из ритмично покачивающейся сумочки сыпались крошки, её это не смущало. Она думала только о предстоящей новой жизни в новом качестве. Она жаждала поделиться знаниями о биосфере Земли с теми, кому, по-видимому, эти знания были до лампочки – если доверить мнению Ампирова о школьниках.

Звонок только что прозвенел, опаздывающие ученики забегали в классы. Румяна спускалась с третьего этажа на второй и увидела выглянувшую из-за двери класса голову, которая что-то высматривала на лестнице, ведущей вниз. Заметив незнакомую учительницу, голова тут же спряталась. Именно за этой дверью Румяне предстояло вести свой первый урок. Она шагнула внутрь, и в тот же миг на неё упало ведро – лёгкое, пластиковое, но из него высыпались бумажки, огрызки, обёртки…

Весь класс ахнул, кое-где слышались еле сдерживаемые смешки. Наконец смех грянул громом по всей классной комнате. Мусор, внезапно опрокинувшийся на незадачливую голову учительницы, вёл себя странно: он не скатывался с волос, а подпрыгивал на них, как на батуте. Будто огрызкам и бумажкам нравился такой аттракцион. Смех сменился возгласами удивления, на учительницу показывали пальцем и переговаривались.

Румяна подхватила мусор, которым, казалось, жонглировали её косички, и меткими бросками отправила его обратно в ведро. Достала из поясной сумочки платочек с вышивкой и оглядела класс. Лица смотрели испуганно-заинтересованно, как умеют смотреть только напакостившие ученики. Выражения лиц вконец развеселили Румяну.

Да, здесь было гораздо увлекательнее, чем в скучном кабинете Ампирова. Кажется, ей бросили вызов – кто кого, и она этот вызов приняла. От этого внутри её зазвенел какой-то неведомый пружинистый стерженёк. Прежде эта пружинка могла дотянуться лишь до её косичек, а теперь заставляет подпрыгивать в ней новое чувство, до сих пор дремавшее где-то глубоко внутри.