Мария Красильникова – Третья новелла. Дождь/Записка (страница 2)

И когда вокруг стемнело, он, повинуясь року, стал припоминать свою жизнь…обыкновенного гражданина, правда, не совсем обыкновенной (среднестатистически) страны, не желающей укладываться в какие-либо рамки, в чем и заключалась ее суть.

И вот что припоминалось ему…

Глава 1. ДЕТСТВО

…Солнечные зайчики на потолке в воскресный день. Утро. Он лежит и разглядывает царапины на штукатурке сверху, и радуется. Не новой игрушке, не сладостям, не приезду бабушки или даже приходу гостей. Радуется независимости.

Наконец мама взяла длинный отпуск и поедет с ним за город, на снятую дачу! А папа поведет его в зоологический музей и по пути они зайдут в зоопарк.

Как хорошо! Какое чудесное будет лето. Он научится плавать, кататься на велосипеде и обязательно возьмет с собой слона, жирафика из пластика и куклу-канатоходца, подаренную дядей на рождество.

По выходным их будет навещать отец и, может быть, даже они сконструируют самолет из картона или фанеры...

Теперь он понимает, что счастливее момента для него больше не было.

Не само лето – потом было много таких лет, дач и даже самолетов. Но вспоминались именно эти лучики и царапинки в то самое утро, когда он, пока еще дошкольник, мог чувствовать себя беззаботным, хоть и будучи чем-то «между». Ведь сознание успело водвориться в его умную, по словам мамы, голову.

Что же было потом? А потом время летело без остановки, так как ему многое слишком легко давалось. А разве могло быть иначе?

Кто знает? Ведь мы не проживаем за других жизнь, и никто за свои эмоции не в состоянии ответить, взяв их глобально под уздцы, правы или не правы мы в своем восприятии окружающих событий. Особенно, если ты ребенок и это твоя жизнь. Пусть даже и осознал ты это гораздо позже. Когда смог смотреть на всё, как бы, со стороны.

О да, звучит парадоксально, но это так! Далеко не многие на это способны и попросту объединяются с окружающими так, как бывает в стаде или в стае.

Грубо? Отнюдь! Скорее, прямолинейно. И тут ничего не поделаешь! Именно поэтому – мир идет ко дну. А если этого до сих пор не случилось, то только потому, что есть еще умные головы, вроде его. К тому же, – объективные!

Или, он не прав и, на самом деле такой же «как все», и не понарошку? Особенно в школе, среди друзей, где он, боясь оказаться в положении изгоя, совершал поступки вполне нормальные, но, с точки зрения общепринятой морали, предосудительные, как и любой среднестатистический мальчик в его возрасте. Дома же или в гостях его поведение менялось, так как он твёрдо знал, что обязан соответствовать ожиданиям родителей.

Недаром мама говорила, что человек должен быть коммуникабельным, утверждая в духе того времени, что это у человека в крови! А если всё иначе, – добавлял отец, – то человек или болен, или ему что-то мешает.

А что ему-то могло мешать? И вообще, о чем он ведёт речь?

Да всё о том же!

Иван (так его звали) поднял голову и сказал в пространство, будучи уверенным, что его никто не слышит:

«Ведь я о всё тех же идеалах человечества с утопическим жизнеутверждением весьма абстрактного бытия. Всякий здравомыслящий подросток в советской школе знал, что это – пустая выдумка».

Здравомыслящий? Ну да, конечно! Ведь показаться старомодным во все времена означало – быть высмеянным товарищами. А здравомыслящим – в самый раз, так как это означало шагать в ногу со временем. Да и друзей всегда полагалось иметь много, поэтому и надо, как советовала мама, стараться видеть только хорошие стороны людей. И, особенно тех, кто делает погоду в данный момент, как добавлял он сам. А недостатки есть у всех, так зачем о них говорить?

Нет, мама часто говорит мудрые вещи, и папа был прав, заставляя его подсознательно играть роль, но следуя больше проверенным образцам.

В то время модно было подражать западным супергероям. И не случайно стиляжничество стало даже каким-то общим местом. Могли ли школьники, из числа продвинутых, обойти такие веянья?

Вникать родителям в это особо было некогда, хотя, и надо бы. И тогда они наверняка порядочно забеспокоились бы, так как идеальный образ человека, которому Иван должен был соответствовать, принял бы совсем иной вид.

И как бы они удивились, когда узнали о том, что творится в его душе! Ведь, всё понимая, он делал так, как было выгодно с точки зрения текущей ситуации для утверждения суперменского статуса. И что тут удивительного? Во все века именно так и поступало большинство не только мальчиков, но и мужей. Были, конечно, исключения. Но разве такие «отщепенцы рода человеческого» пользовались хоть у кого-то маломальским авторитетом?

Интересно, узнали ли бы его родители своего сына в этом лоботрясе, который с каким-то зверским выражением лица насмехался над чудиком Валькой и, стоя в коридоре под гогот одноклассников, подставлял тому ногу? Неужели их сын может смеяться, когда другому плохо, неуютно, одиноко? Разве их сын может наушничать, интриговать, проявлять бессердечие только ради того, чтобы не выйти за рамки предначертанных условий в предлагаемых на данный момент обстоятельствах? И это, всего лишь потому, чтобы не дай бог не стать не как все!

Тогда, если следовать их логике, – как быть с любовью к людям?

И поэтому они обязаны были, если не отвернуться, то наказать его.

Но как можно жить с людьми рядом и не соблюдать правил их игры?

Вот он и соблюдал и поэтому всюду был «свой», – и дома, и в школе, и в секции по волейболу, и в шахматном клубе, и во дворе.

Потом дома он устраивался в кресле около окна и запоем читал все, что попадалось под руку. И не знал при этом, что случайного-то и не попадалось. Здесь родители точно оказывали на него свое прямое влияние.

И все бы шло и шло, как по маслу, наверное, и дальше, если бы (ах, это вечное «если бы»!) не одно на первый взгляд весьма незначительное обстоятельство, или случай, происшедший с ним в классе, кажется, седьмом, когда...

ГЛАВА 2. ОТРОЧЕСТВО

…В один прекрасный день к нему за парту посадили новенькую, на которую сначала он не обратил никакого внимания, но затем она стала его раздражать.

Сидит, вроде бы, тихо, боится даже в сторону его посмотреть. Сама – из этих, дурнушек, да, к тому же, рыжая, с веснушками. Прямо пугало какое-то!

Поэтому он её, то за косу дернет, то ручку спрячет от нее под парту. А, бывало, даже до клякс в тетради по русскому доходило!

И какое удовольствие было смотреть, как пунцовел и без того красный носик Леденцовой Антонины, и из глазок «дурочки» начинали капать самые настоящие слёзки.

Но, впрочем, хватит об этом! Главное было потом.

Однажды, когда его соседка заболела, он отчего-то целый день просидел как «не свой»! Прошло еще несколько дней. И когда она выздоровела и оказалась рядом, он почувствовал, что снова обрел внутреннее равновесие. И с этих пор совсем перестал издеваться над ней.

И вот что еще ему особенно запомнилось.

Стояла она как-то у доски, решала задачу и, по своему обыкновению, «плавала». Иван разговаривал с приятелем, сидящим позади него. И вдруг его словно током ударило в затылок. Он обернулся и увидел её беспомощный дикий профиль с серым и каким-то молящим глазом.

Леденцова судорожно шевелила губами, как рыба, выброшенная на берег, и такая грусть вперемежку с трогательной наивностью птенца, была в этой её позе, что он поневоле дрогнул.

Набросав на листке правильное решение, он незаметно передал его бедняжке, которая, изумленно поведя бровью, тут же переписала ответ.

На этом можно было бы поставить точку. Только не тут-то было! Ибо, повинуясь какому-то третьему чувству, в тот же день он подошел после уроков к ней, и они вместе вышли из школы.

Первая прервала молчание Леденцова, неожиданно вскрикнув:

– Смотри! Какие цветочки жёлтенькие! Видишь, вон там, в траве. Первые в этом году!

Она сорвала один и несла бережно, как святыню. Он пожал плечами, но кивнул и тоже сорвал цветок.

– Знаешь, – вновь неожиданно и скороговоркой проговорила Антонина, – Я тут недавно прочла, что все наши знания – вовсе не знания, а что-то, что мы припоминаем, если удается создать настроение. А вот с этим-то у меня пока проблемы. Я сижу на уроках и только пытаюсь слушать учителя, только пытаюсь. А сама все думаю, думаю…

– О чем? – с неподдельным интересом спросил Иван. Может быть, в этом и заключался секрет производимого соседкою интригующего впечатления? К тому же, он вдруг заметил, что она совсем не дурна собой. Какие красивые были у неё глаза, обрамленные светлыми красноватыми локонами.

– О разном... – уклончиво ответила она. – Разве я могу сказать определённо? Да и ты, наверное, не сможешь.

Он тут же подумал, что она вовсе не глупа, только, наверное, ленива. Поэтому взял и предложил, не ожидая сам от себя:

– Послушай, Леденцова, пора кончать со всеми этими туманами! Хочешь, я позанимаюсь с тобой по математике, физике и химии? Кажется, с ними у тебя особенно слабо?

– Нет, что ты! – встрепенулась девочка. – Для этого мне надо начинать все с начала. Я уж как-нибудь сама. А, вот и дошли! Ну, я пойду? Впрочем, постой, – в ее глазах вспыхнула надежда и она выдохнула: – Ты не мог бы объяснить мне… – она помолчала. – Нет, лучше не надо!

– Объяснить – что? – он не трогался с места. – Не стесняйся, я тебя слушаю!