Мария Коваленко – Семья (не) на один год (страница 35)

Но в голове наконец проступила знакомая приятная ясность.

Благодаря ей я смогла нормально позавтракать. С мыслями о дворцах и открытках ответила на звонок Наташи. И даже согласилась погулять с ней по торговому центру.

— Дорогая моя, ты не на мецената похожа, а на жертву пыток, которой срочно нужна защита! — Наташа встретила меня возле магазина игрушек и с первого взгляда определила самочувствие.

— Вчера была презентация. Ты же знаешь, все эти шумные вечеринки не мой профиль.

Чтобы Наташа еще что-нибудь не прочла по лицу, я заранее отвернулась в сторону витрины.

— Годы идут, а ты не меняешься. — Подруга шумно вздохнула и, склонившись над детской коляской, произнесла: — Помнишь, мама рассказывала сказку о гадком утенке? Так вот некоторые утята даже после того, как вырастают и становятся красивыми лебедями, все равно продолжают считать себя утками. Ничего на них не действует!

— Между прочим, я это слышала!

Настроение поползло вверх, а из груди вырвался смех.

— Ну и кря-кря-кря! — Не смущаясь никого кругом, Наташа показала кончик языка. И тоже залилась хохотом.

— Ума не приложу, как Лёша тебя выносит.

Я смахнула с уголков глаз капли слез и обняла эту безумную. Мне остро необходимо было искупаться не только в ее шутках, но и в тепле. Очередной питерский дефект, который никогда и ни с кем не случался в Гамбурге.

— Лёша и не выносит! — фыркнула Наташа. — Он нашел способ отомстить за все годы, что я его игнорировала. Превратил в конвейер по производству детей и радуется пузу, словно оно его собственное.

— Пузо — это здорово.

Я осторожно убрала руки с ее плеч и отошла на метр.

Взгляд Наташи остановился на моем плоском животе. Улыбка стекла с лица.

— Прости, Лера. — Подруга виновато поджала губы.

— Брось, это было давно.

Жалеть о том, что рассказала Наташе правду о выкидыше, было уже поздно. Ничьи слезы не могли вернуть мне ребенка. А лишний раз вспоминать о той боли, да еще после сегодняшнего обещания Никиты... Это было выше моих сил.

— Давай мы лучше где-нибудь присядем, и я покажу тебе, какие места выбрало агентство для нашей росписи с Филиппом!

Чтобы еще больше раззадорить подругу, я достала из сумочки фотографии и помахала у нее перед носом.

— Слушай, ну, может, ты и не совсем кря-кря! — Глаза подруги вспыхнули.

После этого поход по магазинам мгновенно перерос в мастер-класс по организации свадеб.

Лишившаяся из-за конфликта с семьей собственной пышной свадьбы, Наташа принялась забрасывать меня советами. Рассказывала о самых модных питерских свадьбах. Хвасталась, как в прошлую беременность с огромным животом изображала подружку невесты на росписи двоюродной сестры.

Наш смех звенел по всему торговому центру. На душе становилось все светлее. А крепкий кофе и очередной веселый рассказ подруги прогнали сонливость.

Не хотелось ни в больницу, где заведующий отделением наверняка уже ждал. Ни домой.

Из-за этой легкости перед прощанием я не сразу заметила, что выражение лица Наташи стало каким-то другим. Более напряженным и хмурым.

Лишь когда на парковке она забрала из моих рук пакеты и странно замялась, в голове вспыхнула одна нехорошая догадка.

— Ты говорила с отцом? — Я даже не стала уточнять, что разговор мог быть по поводу Никиты.

Не хотелось сейчас. Боялась как черт ладана любого упоминания о нем.

— Лер, я не уверена, что тебе это понравится. — Наташа опустила голову, словно боялась пересечься со мной взглядами.

— Сказала «а», говори и «б», — с трудом вытолкнула я из себя и, будто могу рухнуть в обморок, привалилась к дверце машины.

— Лер, там ничего хорошего. Тебе правда необязательно это знать. — Наташа все тянула.

— Ты можешь просто сказать? — Как и ночью, я обхватила себя руками. — Где Никита был те три года? В командировке? Где-то далеко с очередной любовницей? Больнее мне не станет. Отболело.

Словно я произнесла какие-нибудь жуткие фразы, Наташа отрицательно покачала головой. И едва слышно ответила:

— Не в командировке. Не с женщиной... Он сидел. В тюрьме. — Она сглотнула. — За что именно, никто не знает. Ходят слухи про взятку или подлог, но папа сказал, что это все байки конкурентов. Они поначалу пытались утопить его бюро, потому и придумывали всякий бред.

— Никита... сидел? — Все, что Наташа сказала после упоминания тюрьмы, я уже не слышала.

Эти два слова никак не желали соединяться в голове. Я не могла такое представить. И не могла поверить.

— Обвинения до сих пор не сняты, поэтому просто юрист, а не адвокат, — добила Наташа. — Твой Никита что-то натворил. И потом бросил тебя. По времени сходится. Примерно! Но больше я ничего не могу узнать. Прости, родная. Там тайна на тайне и все покрыто мраком.

Еще из курса психологии в вузе я помнила, что стадий принятия неизбежного несколько.

Первая — отрицание. Она наступила у меня сразу же, на парковке. Наташа героически молчала, когда я пыталась убедить ее, что все это ошибка и информаторы отца спутали Никиту с однофамильцем. Подруга грустно улыбалась, когда я стучала каблуками и наворачивала круги вокруг ближайшей колонны. Жала плечами, когда я повторяла: «Нет, нет, нет!»

Вторая стадия — гнев — накрыла в машине по дороге в больницу. Как ни настраивалась, я не могла собраться перед важным разговором. Вместо точного адреса умудрилась назвать таксисту совсем другой дом. И потом два квартала прошла пешком.

Со стороны я, наверное, была похожа на паровоз. От внутренних диалогов, казалось, мозг закипает. А от желания добраться до Никиты и вытрясти из него основания приговора горели кулаки.

«Никита» и «тюрьма» по-прежнему были для меня словами из разных языков. Не представляла я его в образе заключенного. Тем более — на три года.

В больнице гнев неожиданно сменился торгом.

Я слушала рассказы заведующего о том, как ему важно получить новое оборудование. Как он рад, что фонд обратил внимание на их больницу. Сколько лет он пытался добиться помощи от начальства и сколько бумажек с отказами успел собрать из разных ведомств.

Под эти рассказы легко было мучить себя вопросами: «А вдруг это связано со мной?», «А вдруг причина развода именно в суде?», «А вдруг Никите тоже было плохо все эти годы?»

Внутренний торг не получалось остановить или закончить. Я запрещала себе вспоминать прошлое. Участвовала в плановых обходах. Улыбалась детям. И все равно каждую свободную минуту травила душу яркими картинками из короткой семейной жизни.

Это была настоящая пытка. Без палача и инструментов, но вытягивающая силы под ноль.

Пока окончательно не чокнулась, стоило попросить заведующего отвести меня к хорошему психиатру. Лекарства тоже пригодились бы. Но за два часа внутренних споров гордость до такой степени выдохлась, что к стадии «депрессия» лечить было некого.

Прошлое в один миг засосало как трясина, и пытаться выбраться из него я не стала.

Перед глазами ожил дождливый летний день. Я вновь смотрела на свой чемодан, собранный для поездки в Москву, и на мужа, который приехал без звонка, без СМС и даже без объятий.

Никита нечасто баловал меня откровениями. Я так и не услышала от него заветного «люблю». Но в тот день он побил все рекорды молчаливости.

Много месяцев я списывала то его молчание на лень — на банальное нежелание что-то объяснять или открываться. Никита встретил меня двенадцатилетней дурочкой, такой я для него и осталась. Не ровня солидному адвокату Лаевскому. Не Алина и не Кристина.

Я так и не научилась носить бриллианты. В постели умела лишь то, чему научил он сам. По-детски ревновала Никиту к умершей жене и ее родным. Вспыхивала как спичка. Раздражала, наверное, своими глупыми просьбами и слишком сильным желанием быть рядом.

За некоторые поступки и сейчас было стыдно. Чего только стоил побег из Москвы, когда в годовщину смерти Алины я увидела Никиту с семьей первой жены. Чего стоили мои звонки, что скучаю, после которых Никита срывался с работы и спешил ко мне... На машине. Без отдыха, по семь часов за рулем.

Некоторые вещи даже вспоминать было больно, не то что пытаться понять.

Всю дорогу до загородного поселка я прокручивала в голове наше прощание. И словно в стену упиралась. В пустоту. Без поводов. Без намеков. Единственное, что не давало покоя — тот уставший взгляд Никиты и его слова: «Прости меня», перед уходом.

Тогда я поверила, что это извинение за быстрый разрыв. Как запоздалая анестезия после начала операции. Сейчас тоже в это верила. Но три года за решеткой, сразу после развода...

Для совпадения это было слишком странно.

А если не было совпадением...

Это «не было» грызло похлеще совести. Я еле высидела долгую дорогу домой. А на месте даже переодеваться не стала. Так мимо главной двери и побежала к домику СанСаныча. Не оглядываясь в сторону поскуливающего от радости Демона. Не задумываясь, знает ли хоть что-то мой старый охранник.

СанСаныч, кажется, понял, зачем я к нему прибежала, с первого взгляда. Не успела я отдышаться, он кивком отправил Галину в другую комнату, а сам отставил большую чашку с чаем на другой край стола.

— Ужинать будешь? Галя рыбу запекла. Не котлеты, конечно, но есть можно, — произнес, нахмурившись.

— Я не ужинать пришла.

Быстро сбросив сумочку на ближайший стул, я села напротив СанСаныча. Как следователь в фильме напротив подозреваемого. Только лампы не хватало, которая слепила бы глаза.