Мария Корелли – Варавва. Повесть времен Христа (страница 4)

– Распни Его!

– Воистину было бы хорошо Его казнить, – пробормотал Анна, толстый тесть Каиафы, исподлобья глядя на Пилата. – Почтенный правитель будто колеблется, но ведь этот изменник далеко не друг цезаря.

Пилат глубоко презрительно на него посмотрел, но другого ответа не удостоил. Пожимая плечами, он сел на свое прежнее место и долго пытливо смотрел на Обвиняемого.

Какое зло Он совершил? Правильнее было бы сказать: какое зло мог Он совершить? Разве был хоть один след греховности или измены на этом открытом, красивом и лучезарном челе? Нет. Благородство и правда были отпечатаны в каждой черте и, сверх того, во внешнем виде молчаливого Узника было что-то такое, что страшило Пилата, что-то невыговоренное, бесспорно существующее; это было чрезвычайное, но смутное величие, которое Его окружало и из Него исходило с тем более страшной силой, что оно было так тайно и глубоко скрыто. Пока взволнованный правитель изучал эту спокойную и величественную осанку и задумывался над тем, как бы лучше поступить, Варавва со своей стороны тоже пристально глядел в том же направлении, чувствуя все более и более удивительное волшебное очарование этого Человека, которого народ желал убить. Наконец, необоримое любопытство придало ему храбрости, и он спросил одного из солдат:

– Скажи, пожалуйста, кто сей пленный Царь?

Солдат с насмешкой обернулся:

– Царь? Ха! Ха! Он себя называет Царем иудеев! Жалкая шутка, за которую Он жизнью заплатит. Он не что иное, как Иисус Назорей, сын столяра. Он поднял бунт и убеждал народ не слушаться закона. Кроме того, Он вращается в среде заклятых мошенников, воров, мытарей и грешников. Он обладает некоторым искусством в колдовстве, и люди говорят, что Он внезапно может исчезнуть в тот момент, когда Его ищут. Но вчера Он никакого усилия не употребил, чтобы исчезнуть. Мы Его взяли без труда около самой Гефсимании. Один из Его учеников помог нам. Одни говорят, что Он сумасшедший, иные, что Он одержим дьяволом, но это все равно, теперь Он пойман и, несомненно, умрет!

Варавва слушал его в недоумении. Этот царственный Человек – сын столяра, простой рабочий и еще из презренного племени назореев! Нет! Нет! Это невозможно. Потом он стал вспоминать, что раньше еще, чем он, Варавва, был заключен в тюрьму, ходили странные слухи, что какой-то Иисус творил чудеса, лечил больных и калек, возвращал зрение слепым и проповедовал бедным. Тогда также утверждали, что Он какого-то Лазаря, умершего и погребенного, спустя три дня воскресил из мертвых, но этот слух был вскоре подавлен протестами фарисеев и книжников.

Чернь была невежественна и суеверна, и никто не умел лечить отвратительные грязные болезни, которые встречались на каждом шагу. Поэтому Он пользовался страшным влиянием между этими угнетенными несчастными людьми. Но в самом деле, если это был тот самый Человек, о котором и раньше говорили, то невозможно было бы не верить тем чудотворным действиям, которые Ему приписывали. Он сам был олицетворенное чудо. А в чем состояла Его сила? Много было прежде говорено об этом самом Иисусе Назорее. Но Варавва не мог припомнить, что именно. Восемнадцать месяцев в темнице успели многое изгладить из его памяти, тем более что он тогда в своем жалком помещении все думал о своем собственном несчастье и в бессильной муке воскрешал образ все той же чудной, любимой девушки. Теперь же, как оно ни было страшно, он не мог ни о чем другом думать, как о судьбе Того, с Кого он не мог спустить глаз. И покуда он смотрел, ему казалось, что судилище внезапно расширилось и наполнилось ярким ослепляющим блеском, который сотнями лучей исходил из той ангельской белой Фигуры.

Слабый испуганный крик вырвался невольно из его уст:

– Нет, нет! Вы не можете, не посмеете распять Его! Он дух! Такого человека не может быть! Он Бог!

Едва успел он произнести эти слова, как один из римских солдат, обернувшись, сильно ударил его по губам своей стальной рукавицей.

– Дурак, молчи, или ты тоже хочешь быть Его учеником?

Дрожа от боли, Варавва попробовал своими скованными руками стереть хлынувшую кровь со своих губ и встретил прямой, открытый взгляд Иисуса Назорея. Жалость и нежность этого взгляда проникли ему в душу; ни одно живое существо никогда не дарило его таким сочувственным, понимающим взглядом. Быстрым необдуманным движением он вытянулся еще более вперед, чтобы быть ближе к Тому, Кто так ласково мог на него глядеть. Страшный порыв побуждал его стремительно броситься через всю ширину залы и со всей своей грубой животной силой кинуться к ногам этого нового Друга и защитить его ото всех и вся! Но он был окружен обнаженным оружием и не мог выйти из этого круга.

В этот самый момент один из книжников, высокого роста и худой, в скромном одеянии, встал со своего места и, раскрывая пергаментный сверток, монотонным голосом стал читать обвинение. Оно было наскоро составлено еще накануне вечером в доме первосвященника Каиафы. Воцарилось глубокое молчание, тишина внимания и ожидания овладела толпой, которая, как хищный зверь, ждала, чтобы ей кинули добычу. Пилат слушал, нахмурившись и прикрыв рукой усталые глаза. Во время пауз чтения уличный шум ясно проникал в судилище и один раз веселый звук поющего ребенка вырвался, как радостный колокольчик. Небеса постепенно теряли свою серую окраску, и солнце все выше поднималось над горизонтом, хотя еще не проникло в высокие окна зала суда. Оно освещало ярким блеском то красный платок, красующийся на женских волосах, то стальные латы римского солдата, тогда как суд оставался в холодной тусклой белизне, и позади его пурпуровые завесы казались украшением величественных похорон.

Чтение обвинения окончилось, а Пилат все молчал. Потом, отняв руку, которой прикрывал глаза, он окинул всех своих важных товарищей долгим насмешливым взглядом.

– Вы мне привели этого Человека. В чем вы Его обвиняете?

Каиафа и Анна, который был вице-президентом синедриона, обменялись удивленными и возмущенными взглядами. Наконец, Каиафа с выражением обиженного достоинства посмотрел, как будто с вызовом, на окружающих.

– Воистину, вы все слышали обвинение и вопрос почтенного правителя напрасен. К чему нам других свидетелей? Если бы этот Человек не был злодеем, мы бы не привели Его сюда. Он богохульствовал. Вчера вечером мы Его спросили во имя Всемогущего Бога ответить: Он ли Христос, Сын Вечно Благословенного, и Он смело ответил: «Аз есмь. И увидите сына человеческого, грядущего на облаке с силой и славой великой». Что думаете вы? Разве Он не заслуживает смерти?

И ропот одобрения пронесся по полукругу священников и старейшин.

Но Пилат сделал жест презрения и откинулся назад в свое кресло.

– Вы говорите притчами и только распространяете заблуждения. Если Он сам говорит, что Он сын человеческий, как же вы говорите, что Он Сын Божий?

Каиафа побагровел и хотел было что-то возразить, но подумал, овладел собою и продолжал с цинической улыбкой:

– Ты в удивительно милостивом настроении, Пилат, и твой государь тебя не упрекнет в слишком строгом правлении. По нашим законам, тот, кто богохульствует, подлежит смерти. Но если богохульство в твоих глазах не преступление, то что скажешь ты об изменничестве? Свидетели есть, которые клянутся, что Он проповедовал против платежа дани цезарю: к тому же Он злой хвастун. Он надменно объявил, что Он разрушит святой храм так, что ни один камень на другом не останется, и в три дня, без помощи рук, Он построит новый и большой храм! Такие сумасбродные слова возбуждают ум народа; вдобавок Он еще обманывал чернь, делал вид, что творит чудеса, тогда как это просто фокусы. Наконец, Он въехал в Иерусалим с торжественностью царя, – тут он обернулся к своему товарищу Анне, – ты, Анна, можешь это рассказать, ты был там, когда было это шествие.

Анна выдвинулся вперед, сжимая руки и опустив свои бледные, фальшивые глаза с выражением подобострастной честности.

– Поистине, зараза воплотилась в этом Человеке, чтобы опустошить всю провинцию, – сказал он. – Я сам видел, как народ, когда Этот изменник ехал в город по дороге из Вифании, кинулся вперед Его встречать с приветственными возгласами, покрывая всю дорогу ветками пальм и маслин, даже своими одеждами, как будто перед всемирным победителем, и кругом раздавались торжествующие возгласы: «Осанна! Благословен Грядый во имя Господне! Осанна в вышних!» Я этим был страшно удивлен и, обеспокоившись, пошел тотчас же к Каиафе, чтоб рассказать ему про дикие противозаконные деяния толпы, про эту непристойную выходку черни: чествовать вдруг царскими почестями одного из проклятых назореев!

– Разве Он в самом деле из Назарета? – спросил один из старейшин: – Я слышал, что он родился в Вифлееме Иудейском и что царь Ирод будто бы узнал о разных чудесах, совершившихся при Его рождении.

– Пустой слух, – ответил поспешно Анна, – мы Его привели к тетрарху вчера вечером, и если бы Он хотел, Он мог бы защититься. Ирод Ему задал множество вопросов, но Он не хотел или не мог ответить, так что тетрарх вышел из терпения и послал Его к Пилату, чтобы тот Его судил. Все знают, что Он из Назарета, Его родители там живут и работают.

Пилат слушал, но ничего не говорил. Он был расстроен. Доводы Каиафы и Анны ему казались пустословием членов синедриона, которых он не любил. Он знал, что эти люди искали только собственных выгод и соблюдали собственные интересы, а главная причина – почему они возненавидели Назорейского Пророка – был страх, что их теории поколеблются, их законы пошатнутся и их авторитет над народом пропадет. Они видели, что Этот узник, кто бы Он ни был, очевидно, думал самостоятельно. Ничего нет более страшного для священства, как свобода мысли, свобода совести и презрение к общему мнению. Пилат сам чего-то боялся, не так, как иудейские священники, но все же боялся, сам не зная почему. Он старался не смотреть на Назорея, высокая лучезарная Фигура которого, казалось, освещалась внутренним сверхъестественным огнем, резко отделяясь от бледности и холода судейской власти. И не поднимая глаз, он задумывался над своим положением, но решить ничего не мог. А время проходило… Синедрион изъявлял нетерпение; Пилат чувствовал, что надо же наконец говорить и действовать и, медленно повернувшись, он прямо обратился к Обвиняемому, который в ту же минуту поднял голову и встретил беспокойный, пытливый взгляд своего судьи открытым взором бесстрастного терпения и бесконечной нежности.