Мария Корелли – Тельма (страница 23)

Дружеский тон и вполне приветливое выражение лица Филипа, казалось, немного успокоили несчастного карлика. Во взгляде его мелькнуло сомнение, но затем он улыбнулся. После этого, двигаясь, словно загипнотизированный, он взял в руки весло и довольно ловко направил лодку к вырезу в фальшборте, где Эррингтон спустил трап. Сэр Филип, протянув вниз руку, помог гостю подняться, не забыв при этом и надежно привязать лодку к трапу. Оказавшись на палубе, Сигурд принялся оглядываться вокруг с озадаченным видом. Он захватил букет c собой и теперь задумчиво перебирал пальцами стебли и лепестки цветков. Внезапно его глаза сверкнули.

– Вы здесь один? – спросил он вдруг.

Боясь испугать своего странного гостя упоминанием о своих товарищах, Эррингтон ответил:

– Да, сейчас совершенно один, Сигурд.

Сигурд сделал шаг по направлению к нему.

– А вы не боитесь? – поинтересовался он голосом, исполненным благоговейного страха.

Сэр Филип улыбнулся.

– За всю свою жизнь я никогда ничего не боялся, – ответил он.

– Значит, – продолжил карлик, внимательно разглядывая Эррингтона, – вы не боитесь, что я вас убью?

– Ни в малейшей степени, – спокойно ответил Эррингтон. – Вы не сделаете подобной глупости, мой друг.

– Ха, ха! – рассмеялся Сигурд. – Вы называете меня другом. Вам кажется, что это слово подразумевает, что я для вас безопасен. Нет, говорю вам. Нет! Друзей сейчас не существует. Весь мир – это поле битвы, на котором каждый человек сражается с остальными. Мира нет нигде! Ветер сражается с лесами, и вы можете слышать звуки этой жестокой битвы всю ночь – когда на самом деле стоит ночь, долгая, долгая ночь! Солнце бьется с небесами, свет с тьмой, жизнь со смертью. Это непримиримая вражда, в которой никто и никогда не отступит и никогда не перестанет сражаться. Никто больше никогда и ни с кем не будет дружить. Слишком поздно! Мы с вами не можем быть друзьями!

– Что ж, можете смотреть на все это по-своему, – покладистым тоном произнес Филип, жалея, что Лоример спит и не слышит, что говорит поднявшийся на палубу весьма странный представитель рода человеческого, который явно сбился в пути в своих рассуждениях об окружающем мире. – Если хотите, пусть так – будем находиться с вами в состоянии войны. Все что хотите, чтобы доставить вам удовольствие!

– Мы в самом деле воюем, – подтвердил Сигурд, в голосе которого звенела непоколебимая убежденность в своей правоте. – Возможно, вы этого не знаете. Но я это знаю! Я ощутил на себе удар вашего клинка. Он скрестился с моим клинком. Стойте! – Глаза Сигурда словно заволокло пеленой. – Зачем же меня послали отыскать вас? Дайте подумать… Дайте подумать!

Тут Сигурд уселся в один из стоящих на палубе шезлонгов и попытался привести свои мысли в порядок. Эррингтон молча наблюдал за ним с терпеливой сдержанностью. В глубине души ему очень хотелось узнать, связан ли каким-то образом Сигурд с Гулдмарами, однако он решил воздержаться от вопросов. Вместо этого он весьма жизнерадостным тоном сказал:

– Да, Сигурд, расскажите, почему вы решили меня повидать? Я рад этому, это очень любезно с вашей стороны, но мне кажется, что вы даже имени моего не знаете.

К его изумлению, после этих слов Сигурд взглянул на него куда более спокойно, и на лице его появилось вполне осмысленное выражение. Он ответил Эррингтону так же связно и логично, как это сделал бы любой здоровый человек:

– Мне прекрасно известно ваше имя, – сказал он вполне хладнокровно. – Вы – Филип Эррингтон, богатый английский аристократ. Судьба занесла вас к ее могиле – могиле, рядом с которой никогда не ступала нога ни одного непосвященного человека, за исключением вас. И так я узнал, что вы – тот человек, которого дожидалась ее душа. Именно она и привела вас сюда. Как глупо думать, будто она спит под камнем – на самом деле она всегда бодрствует и занята делом. Она всегда занимается тем, что противостоит мне! Да, хотя я молился о том, чтобы она успокоилась, мои молитвы на нее не действуют!

В голосе Сигурда снова появились безумные нотки. Филип, надеясь, что это успокоит его гостя, очень спокойно поинтересовался:

– О ком вы говорите, Сигурд?

Голос Эррингтона, похоже, действительно оказал положительное воздействие на полубезумного карлика, который сразу же ответил на заданный ему вопрос:

– О ком я могу говорить, как не о Тельме? Тельма, прекрасная роза северных лесов… Тельма…

Внезапно голос Сигурда прервал длинный судорожный вздох, и он принялся раскачиваться взад и вперед, устремив полные грусти глаза в море.

В мозгу у Эррингтона мелькнула смутная догадка по поводу спрятанного в пещере гроба.

– Вы имеете в виду живую Тельму? Или… Тельму мертвую?

– Обеих, – коротко ответил Сигурд. – Они ведь единое целое, их невозможно разделить. Мать и дочь – роза и розовый бутон! Одна ходит по земле походкой королевы, другая парит в воздухе, словно серебристая тучка. Но я вижу, как они сливаются воедино, и возникает нечто настолько красивое, что прекраснее даже красоты ангелов! И вы – вы знаете об этом не хуже меня. Вы ведь видели Тельму и пили с ней чашу дружбы. Но помните: не со мной! Не со мной!

Сигурд вскочил с шезлонга, подбежал почти вплотную к Эррингтону и положил ему на грудь свою маленькую искривленную руку.

– Какой же вы большой, сильный и храбрый! – воскликнул он с каким-то детским восхищением. – Я думаю, вы не можете не быть еще и щедрым, правда?

Эррингтон посмотрел на карлика с сочувствием. Из его бессвязных разговоров он выяснил достаточно, чтобы частично прояснить для себя суть того, что казалось тайной.

Чудовищные слухи о Гулдмаре не соответствовали действительности. Было очевидно, что он похоронил останки жены в пещере – по каким-то причинам, которые, вероятно, связаны с его религиозными убеждениями. Теперь нетрудно стало понять, зачем посещала пещеру Тельма. Вне всякого сомнения, именно она ежедневно клала на место захоронения свежие цветы, следила за тем, чтобы не гасла маленькая лампа перед распятием в знак уважения к вере, которой следовала ее покойная мать и сама Тельма-младшая. Но кто такой был Сигурд и какое отношение он имел к Гулдмарам? Раздумывая об этом, Эррингтон ответил на вопрос карлика своим вопросом:

– Как именно я могу проявить свою щедрость, Сигурд? Скажите мне. Что я могу сделать, чтобы доставить вам удовольствие?

В голубых полубезумных глазах Сигурда сверкнула радость.

– Я скажу! – выкрикнул он. – Вы можете уехать, быстро, быстро, далеко. За дальние моря, чтобы в Альтен-фьорде вас больше никто и никогда не видел! Поднимите ваши белые паруса! – Карлик возбужденно указал на высокие мачты «Эулалии». – Вы ведь здесь главный. Скомандуйте, и остальные вас послушают! Уезжайте от нас, уезжайте! Что вас здесь держит? Горы у нас темные и мрачные, поля заброшенные и неухоженные. А еще у нас ледники, с которых стекают водопады ледяной воды и шипят, словно змеи, низвергаясь в море! О, наверняка на свете есть куда более красивые и благословенные места, чем эти – такие, где океан и небеса похожи на драгоценные камни, вправленные в одно и то же кольцо, где полно ярких цветов и сладких фруктов, где живут прекрасные, улыбчивые женщины с чудными глазами! Вы сильны и красивы, словно бог – ни одна женщина не сможет не оценить этого и не будет холодна по отношению к вам. Ах, скажите же, что вы уедете отсюда! – Лицо Сигурда исказила болезненная гримаса. – Вот зачем я разыскал вас – чтобы попросить вас поднять паруса и уехать отсюда. Ведь вы же не захотите уничтожить меня? Я ведь пока не причинил вам никакого вреда. Уезжайте! И сам Один благословит вас в путь!

Сигурд умолк, словно обессилел после того, как честно изложил свою просьбу. Эррингтон молчал. Он решил, что просьба карлика есть не что иное, как доказательство того, что он не в своем уме. Сама идея о том, что Сигурд замышляет причинить Филипу какой-либо ущерб, показывала, что его психика нестабильна. Для обращения к Эррингтону с просьбой немедленно уехать не могло быть никаких резонных причин. Было бы странно, подняв паруса, бежать из Альтен-фьорда, который теперь так привлекал сэра Филипа, только потому, что об этом попросил сумасшедший. Во всяком случае, Эррингтон никак не мог на это согласиться, и потому в ответ на призыв Сигурда промолчал. Сигурд же, внимательно вглядываясь в его лицо, заметил, или ему показалось, что заметил, выражение некой решимости в серых глазах англичанина. Карлик тут же со стремительностью, свойственной многим людям, рассудок которых частично, но не полностью расстроен, уловил смысл этого выражения.

– А! Жестокий и вероломный! – в ярости воскликнул Сигурд. – Вы не уедете. Вы полны решимости разорвать в клочья мое сердце ради вашей прихоти! Я обратился к вам с просьбой как к благородному человеку, но это было напрасно – напрасно! Значит, вы не уедете? Послушайте, я вижу, что вы не уедете. – Сигурд поднял букет фиалок, а звук его голоса понизился почти до шепота. – Взгляните! – Он потряс цветами, зажатыми в пальцах. – Взгляните! Они такие мягкие, нежные, прохладные, покрытые капельками росы, а цветом напоминают закатное небо. Вот таковы и мысли Тельмы. Да, помыслы ее так же чисты и прекрасны, как эти фиалки, которых грубо не касалась ни одна рука, не оскорбляла их подобным прикосновением. Эти цветы всегда обращены к небу, они никогда не вянут, не складывают лепестков. У них нет секретов, кроме секрета их красоты. И вот появились вы, и вы не знаете жалости – вы будете не только срывать эти цветки, но и тревожить мысли Тельмы, играть с ними, словно с безответными милыми растениями. Вы помнете их, повредите, они съежатся и погибнут. А вы… Вам до того и дела нет! Ни один человек никогда не жалеет сорванный и засохший цветок – даже если он сам его сорвал.