Мария Корелли – Молодость Дианы. Эксперимент будущего (страница 4)

– Здравствуй, Диана! – Мать со вздохом подставила толстую желто-оранжевую щеку для поцелуя. – Дом действительно настолько хорош и уютен?

– Он очень мил, – радостно сообщила Диана. – Я уверена, что тебе здесь понравится, мама. Сад – просто прелесть.

– Твоя мать спрашивала насчет дома, а не насчет сада, – желчно заметил мистер Мэй. – Будь внимательнее, Диана. Да… э-э-э… да! Достаточно! – добавил он в ответ на робкую попытку обнять его. – Твоя мать всегда с подозрением относится – и она права – к сырости в арендованных сельских домах, но мы, кажется, убедились, когда снимали этот, что здесь нет ничего подобного. Куры не кудахтают? Под боком нет ферм? Да? Уже легче! Ну что ж… место вроде подходящее. Обед готов?

Диана ответила утвердительно, и вскоре вся семья сидела за столом и обсуждала майонез для омаров. Пока миссис Мэй нависала мощной грудью над тарелкой и жадно оглядывала стол круглыми, выпученными глазками, а мистер Мэй по своей привычке быстро жевал, бросая по сторонам взгляды в поисках того, к чему бы придраться, сердце Дианы все больше сжималось от тоски. Обед протекал точно так же, как дома в Ричмонде, все в той же унылой атмосфере обыденности. Родители не проявляли ни искры удовольствия, оживления или интереса к смене обстановки, прелести сада или мерцанию моря за открытыми створчатыми застекленными дверями. Все их эмоции ограничивались приятной, но узкой темой майонеза к омару.

– Как всегда, слишком много горчицы, – сказал мистер Мэй, скребя ножом по тарелке.

– Вовсе нет, – ответила его жена с невозмутимым упрямством. – Если Марш и умеет что-то идеально делать, то майонез.

Повариха Марш часто бывала предметом ссор между супругами.

– Ну конечно, Марш – само совершенство! – передразнил ее мистер Мэй. – Ведь мы и дом этот сняли, чтобы Марш могла сменить обстановку и получить лишние привилегии.

Глаза миссис Мэй чуть больше выступили из орбит. Прикрыв обширный бюст салфеткой, она зачерпнула новую порцию майонеза. Диана обычно ела мало и тяготилась длительными трапезами родителей, она не участвовала в их «петушиных боях», вечно вспыхивавших за столом. Когда обед, наконец, закончился, она с облегчением ушла в свою комнату. Там она застала камеристку Грейс Лори со свежей почтой.

– Вам пришли письма, мисс, – сказала Грейс. – Я принесла их из коридора, подумав, что вам понадобится минута покоя.

Диана благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Грейс. Мать сейчас поднимется наверх прилечь. Проследите, чтобы у нее было все, что ей нужно, хорошо?

– Да, мисс. – И, выдержав паузу, служанка добавила: – Вам самой не мешало бы прилечь и отдохнуть, мисс Диана. Вы все эти дни только и делали, что занимались делами. Теперь можно расслабиться.

Диана опять улыбнулась. В слове «расслабиться» прозвучали нотки сочувствия. Она одобрительно кивнула, и камеристка, добрая душа, вышла.

У стены стояло высокое зеркало, в котором Диана вдруг увидела свое отражение. У нее порозовели от досады щеки – она выглядела как пугало огородное! Угловатая, костлявая! Темно-синее льняное платье сидело на ней колом, как мужские брюки. Недостаточно грациозные изгибы тела не придавали выпуклости несговорчивым складкам платья. При виде своего бледного, изможденного лица, жалкого заостренного подбородка и острого носа Диане захотелось бросить чем-нибудь в свое отражение. Она твердо посмотрела себе в глаза – они имели любопытный цвет и были относительно красивы благодаря тающим серым и голубым оттенкам, но эти «гусиные лапки» в уголках глаз, эти морщинистые веки – ох! – сплошная усталость, блеклость, тоска.

Резко отвернувшись, Диана взглянула на маленькие часы, стоявшие на туалетном столике. Три часа пополудни. Она сняла тяжелое льняное платье уродливого, «служебного» фасона, какой всегда советовал носить отец, и надела легкий белый капот, который сама сшила из отреза дешевой ткани, из какой делают апостольники для монашек. Распустив волосы, Диана расчесала их, они свисали до пояса красивыми завитками, искрясь золотистыми блестками такой яркости, что завистницы поговаривали: «В таком возрасте волосы не бывают натуральными. Она, должно быть, их красит». Тем не менее волнистость и блеск были свойственны волосам Дианы от природы, но она не обращала внимания на их красоту и не поверила бы, если бы кто-то сказал, что такой порядок, или, скорее, беспорядок, в волосах придавал ей сходство с хрупкой святой на старинной гравюре в средневековом французском фолианте «Часослов». Такова была ее внешность. И с этим выражением уставшей святой на лице Диана пододвинула к окну шезлонг, улеглась в него, блаженно вытянулась во весь рост и стала смотреть на море, положив запечатанные письма на колени. Как прекрасна бесконечная линия сверкающей воды, сливающаяся со сверкающим небом! Как они далеки от мелочных забот и страхов мира людей!

– Спрашивается… – пробормотала Диана. Вот те раз! Она снова задается вопросами. Ее глаза от упорного желания найти ответ приобрели почти молодой блеск, и Диана погрузилась в сумеречные думы, не имеющие, подобно всему вечному, ни начала, ни конца. Да! Она спрашивала, почему, например, природа столь велика и разумна, а человек так подл и мелочен, хотя мог бы, если бы захотел, быть хозяином своей судьбы, разгадать все загадки воздуха, огня и воды, стать повелителем своей души. В памяти всплыл пассаж, который она недавно прочитала в одной книге: «Если бы человек постиг тайну управления химическими атомами, из которых он состоит, он открыл бы для себя плод дерева жизни и, как говорил Творец, взял бы его, вкусил бы и стал жить вечно»[7].

Диана издала вздох изнеможения и мимолетной подавленности, затем начала перебирать конверты, безучастно глядя на руку отправителей, пока ее не заставило улыбнуться – очевидно, в приятном предвкушении – одно из писем, подписанное удивительно четким, решительным почерком.

– От Софи Лэнсинг, – констатировала Диана. – Милая Софи! Она всегда такая забавная с ее суфражистскими восторгами и жизнерадостной независимостью. Вдобавок Софи – одна из немногочисленных очень умных женщин, умудряющихся сохранять женственность и очарование, несмотря на свой ум. Ух ты, какое толстое письмо!

Она открыла его и, все еще улыбаясь, принялась читать обгоняющие друг друга строчки.

Дражайшая Ди!

Полагаю, ты сейчас сидишь «у печальных волн морских»[8] с папой и мамой, бедняжка. Я как наяву вижу тебя занятую тяжелым трудом, словно ослик у колодца, бегающую по кругу каждый день с одной целью: насколько возможно поддерживать терпимое настроение у папочки, старого ворчуна, и покой задавленной лишним весом мамочки. Что это за жизнь, моя терпеливая Гризель![9] Как тебя от нее не тошнит! Ведь ты по-настоящему умна и могла бы много чем заняться. На дворе День женщины, а ты женщина исключительных способностей. Я много раз тебя просила покинуть свой домашний «вертеп» и своих пресных, эгоистичных пожилых родителей, оставив их с наемной экономкой, присматривающей за их питанием, ведь еда – это все, что их реально интересует. Приезжай жить ко мне в Лондон. Мы будем счастливы вместе, потому что я, как и ты, покладиста и рассудительна, ни одна из нас не гоняется за мужчинами, так что нам не из-за чего ссориться. И ты, Диана, очнешься! Ты очнешься и увидишь, что в жизни есть намного больше интересных вещей, чем сидеть с мамой и папой. Я могла бы даже найти пару мужчин, чтобы тебя развлечь, хотя большинство из них примерно через час превращаются в зануд, особенно те, кто считают себя очень остроумными. Прямо как твой папочка – когда он рассказывает какую-нибудь допотопную «хорошую историю», то думает, что сам Господь Бог должен бросить все дела и слушать. Не пугайся, я не собираюсь его очернять, но ты понимаешь, о чем я. Горе тому несчастному, мужчине или женщине, кто осмелится произнести хоть слово, пока папочка Полидор не закончит свою историю! Как мне хотелось чем-нибудь в него запустить! Я сдерживалась только ради тебя. Храни нас Бог, как говорила Офелия у Шекспира, от болтливых мужчин.

Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что мне вчера вечером было сделано предложение. Этот смельчак похож на твоего папу – «в годах», богатый, с приличным пузом и в целом уверенный, что излучает достаток. Я, разумеется, ответила «нет», а он спросил, понимаю ли я, что делаю, таким тоном, словно подумал, будто я пьяна или замечталась. Я сказала, что прекрасно понимаю, кто я, где я и кто он. «И вы тем не менее говорите „нет“?» – почти шепотом переспросил он в полном изумлении. Я повторила: «Нет и нет», добавив, что он последний, за кого я бы согласилась выйти замуж. Тогда он вяло улыбнулся и сказал: «Бедное дитя! Как жаль, что вы столь сильно заблуждаетесь! Эти новые идеи…» Я заставила его замолчать, позвонив в колокольчик и спросив чаю. К счастью, в этот момент подошла Джейн Проузер – ты ее знаешь! – высокая, костлявая особа, увлекающаяся «евгеникой». Она блестяще исполнила роль пугала. Как только она заговорила своим высоким, скрипучим голосом, его как ветром сдуло. Я попила чаю с Проузер – то еще удовольствие, потому что она принялась подробно описывать уродства и страдания детей, для которых было бы лучше «не родиться на белый свет», как однажды в домашней ссоре воскликнула моя горничная. Мне удалось от нее избавиться, когда она доела все сэндвичи с крессом и помидорами, а я принялась читать ворох писем, которые получила из-за границы. Надо сказать «большое спасибо» моим зарубежным партнерам по переписке. Они хорошо пишут, без ошибок, и у них всегда есть рассказать что-нибудь интересное. Одно письмо пришло от моей хорошей парижской подруги Бланш де Руайе, она прислала мне любопытное объявление, появившееся во всех французских газетах. Я вложила его для тебя, ведь ты у нас такая «ученая». Возможно, оно тебя заинтересует. Формулировки довольно странные и какие-то загадочные. Тем не менее податель выкупил половину колонки во всех главных парижских газетах и повторил текст объявления на пяти языках – французском, итальянском, испанском, русском и английском. Похоже на ловушку или розыгрыш. Мир кишит всякими жуликами, даже в сфере науки. А теперь напомню еще раз: если твои папа с мамой опять взбрыкнут и дадут волю своему закоренелому эгоизму, немедленно приезжай ко мне. В моей уютной квартирке хватит места для нас двоих, мы прекрасно заживем вместе. О деньгах не беспокойся. С твоими способностями и знанием языков ты быстро найдешь какой-нибудь заработок – я тебе подскажу, что делать. Тебе пора подумать о своей выгоде, ты же не хочешь всю жизнь успокаивать папочку и ублажать мамочку? Чувство долга, я понимаю, но ведь это тоска смертная! Боюсь, сколько твою мамочку ни ублажай, это не вернет ей нормальные размеры, и уж тем более ничто не может исправить отвратительный нрав твоего папочки, прячущийся под прикрытием «манер» и готовый выскочить наружу, как чертик из табакерки, по малейшему поводу. Нам надо сказать «спасибо», Ди, что мы не замужем. Представь себе жизнь с таким мужем, как твой папа. Одно мучение! Мы обе не смогли бы найти утешение в обжорстве, как твоя мама. Мы скорее умерли бы, чем посвятили бы все свои интересы бобам и спарже. Мы скорее взошли бы как мученицы на эшафот, но не допустили бы, чтобы нашу грудь распирал восторг от фаршированной жареной свинины. О да! Нам, старым девам, есть за что сказать «спасибо». Мы можем спокойно спать в своей постели, зная, что нас не разбудит в неурочный час храп «высшего» животного, напоминающий хрюканье борова. Мы достаточно умны, чтобы зарабатывать кое-какие деньги, которые можем тратить, не отчитываясь, почему платье, которое ты носила четыре года, считается поношенным и нуждается в замене. Я могу исписать много страниц хвалой блаженству и выгодам незамужнего состояния женщины, но лучше приберегу энергию до нашей встречи. Пусть она состоится поскорее. Не забывай: я всегда к твоим услугам как твоя добрая подруга и сделаю все на свете, чтобы вызволить тебя из домашней упряжи. Старики, которые тебя «погоняют», не могут и не хотят видеть, какая у них терпеливая, добрая, заботливая и умная дочь, и не заслуживают тебя иметь. Пусть потратят лишние деньги на экономку, которая, конечно, будет их обманывать (и неплохо нагреет руки!), зато ты освободишься. Уезжай! Неважно как, откуда или когда. Иначе будешь ишачить всю жизнь. Ты свое уже отработала – уезжай! Послушайся доброго совета любящей тебя подруги.