Мария Корелли – Душа Лилит (страница 8)

«Вернусь через сорок восемь часов. А пока обеспечь как можно больше солнечного света. Соблюдай строжайшую тишину и не дотрагивайся до нее.

Оставив таким образом инструкции, он спустился по лестнице в свой кабинет. Там он выключил электрический свет, бросился на свою жесткую походную кровать и тотчас крепко уснул.

VI

– Я не верю в загробную жизнь. И это меня весьма удручает.

Говорящий был полноватым, крепким господином в сутане, с красивым лицом и легкой и непринужденной манерой держать себя. Он обращался к эль-Рами, который, сидя за письменным столом, смотрел на посетителя с несколько насмешливым выражением.

– Это ваше письмо? – спросил эль-Рами, извлекая конверт из лежащей перед ним кипы корреспонденции.

Священнослужитель наклонился, чтобы взглянуть на конверт, и, узнав свой почерк, вежливо улыбнулся в знак согласия.

– Насколько я понимаю, вы преподобный Фрэнсис Эйнстер, викарий Ланекский, большой любимец епископа вашей епархии?

Почтительно поклонившись, джентльмен принял кроткий и смиренный вид.

– Вернее, я был любимцем епископа некогда, – произнес он с сожалением, – и, полагаю, остаюсь им и теперь, однако боюсь, что этот вопрос совести…

– О, так это и впрямь вопрос совести? – медленно спросил эль-Рами. – Вы уверены?

– Решительно! Эта мысль… – И преподобный Фрэнсис Эйнстер издал тяжкий вздох.

– «Так всех нас в трусов превращает мысль…»

– Прошу прощения? – изумленно глядя на эль-Рами, переспросил священник.

– Это я прошу меня простить! Я процитировал «Гамлета».

– Вот как!

В комнате повисла тишина. Эль-Рами устремил пронизывающий взор черных глаз на посетителя, которого, казалось, слегка смутило столь пристальное внимание. Это происходило наутро после описанных в предыдущей главе событий. Часы показывали без десяти полдень, стояла замечательная солнечная погода, и для переменчивого английского мая было довольно тепло.

Эль-Рами вдруг встал из-за стола и распахнул настежь ближайшее окно, словно задыхался от спертого воздуха.

– Почему вы искали встречи со мной? – потребовал он ответа, вновь повернувшись к преподобному джентльмену.

– Видите ли, всему виной чистейшая случайность…

– Это всегда так! – с загадочной улыбкой ответил эль-Рами.

– На днях я был у леди Мелторп и поведал ей о своем затруднении. Она рассказала мне о вас и уверила, что уж вы-то сможете развеять мои сомнения…

– Отнюдь. Я слишком занят развеиванием своих, – отрезал эль-Рами.

Священник пораженно взглянул на него:

– Боже мой! Исходя из слов ее светлости, я заключил, что вы уверены, так сказать, научно…

– Уверен в чем? – перебил эль-Рами. – В самом себе? Уверяю вас, в мире нет ничего более неопределенного, чем мое настроение. В других? Я не знаток человеческих прихотей. В жизни или в смерти? Ни в том ни в другом. Я лишь пытаюсь доказать существование той самой «неизвестности после смерти». Но я ни в чем не уверен и ни во что не верю, пока не увижу доказательств.

– Но позвольте вам сообщить, – с жаром заговорил мистер Эйнстер, – вы производите на ваших собеседников совершенно иное впечатление! Вовсе не такое, о котором сейчас толкуете. Например, леди Мелторп…

– Леди Мелторп верит в то, что угодно ее светлости, – тихо сказал эль-Рами. – Как и все милые, чувствительные, не лишенные воображения дамы. Этим и объясняется колоссальный успех католичества среди женщин. Это изящная, приятная, утешающая религия. Более того, она действительно им подходит – женщина с четками в руке или со старинным молитвенником очаровательна и знает об этом. Леди Мелторп верит в идеалы. Что ж, в идеалах нет ничего дурного. Пусть она как можно дольше останется им привержена.

– Но леди Мелторп утверждает, что вы видите прошлое и будущее, – не унимался священнослужитель. – И что вы знаете настоящее. Если это так, то вы, несомненно, обладаете даром провидения?

Эль-Рами пристально посмотрел на викария.

– Я могу рассказать ваше прошлое, – сказал он. – И вижу ваше настоящее. Из этих двух звеньев вашей жизни я могу рассчитать последнее, недостающее – Будущее. Однако мои вычисления могут оказаться неверными. Неверными в отношении грядущих событий. Но касательно прошлого и настоящего я никогда не ошибаюсь, ибо есть закон природы, в соответствии с которым вы непременно мне откроетесь.

Преподобный Фрэнсис Эйнстер беспокойно заерзал в кресле, но сумел придать своему лицу должное выражение вежливого удивления.

– Этот закон природы, – продолжал эль-Рами, кладя руку на звездный глобус, – существует со времен сотворения человека, но мы лишь теперь начинаем его открывать, а вернее, открывать заново, так как он был довольно хорошо известен жрецам в Древнем Египте.

Взгляните на эту сферу. – И эль-Рами медленно повернул глобус. – Она представляет собой изображение неба нашей Солнечной системы. А один старинный персидский поэт в нескольких гениальных строках заявил, что солнечные системы, взятые все вместе, можно сравнить с мозгом небес, а звезды – с разумными движущимися молекулами. Дерзновенная мысль, которую узколобые критики сочли бы надуманной, но она послужит иллюстрацией моих слов. Если взять небесный мозг в качестве символа, становится очевидно, что мы – ничтожное человечество – несмотря на смехотворную малость и несовершенство, в состоянии раскрыть некоторые тайны этого изобилующего звездами разума и даже создаем модели его движущихся молекул.

Эль-Рами снова тронул глобус и продолжил:

– Мы наблюдаем за строем мысли этого разума и рассчитываем время восхода и заката определенных планет. И хоть мы не в силах увидеть его действия, но можем уловить вибрации его света, и притом до такой поразительной степени, что способны сфотографировать луну Нептуна, которая остается незримой для глаза даже с помощью телескопа. Вы не возьмете в толк, к чему я веду? Видите ли, я говорю о вибрациях света, испускаемых небесным мозгом, – вибрациях, существование которых мы знаем и доказываем посредством фотографии. И поскольку мы видим результаты на снимках, то верим им. Однако во Вселенной есть и другие вибрации, которые невозможно сфотографировать, – те, что испускает человеческий мозг. Подобно вибрациям небесного мозга, они полны света и огня и передают явственные образы, или цепочки, мыслей. Люди говорят о «передаче мыслей» от одного субъекта другому, словно об удивительном совпадении, но остановить передачу мыслей нельзя – она витает в воздухе, как полезные и вредоносные микробы, и ничто не может ее уничтожить.

– Я не совсем понимаю, – растерянно пробормотал священник.

– А, вы желаете практической демонстрации того, что кажется лишь сухой теорией? Нет ничего проще!

Вернувшись за стол, эль-Рами вперил в посетителя внимательные черные глаза.

– Подобно тому как звезды составляют определенные узоры на небе, образуя созвездие Лиры или Ориона, так и наш мозг усеян картинами, или снимками, прошлого и настоящего. Все ваше прошлое, каждая его сцена запечатлена в особых частицах мозга, расположенных в различных клетках. О каких-то событиях вы давно позабыли, но они бы тотчас вспыхнули в памяти, если бы вы тонули или были бы казнены через повешение. Ибо нехватка воздуха заставит каждый бесконечно малый атом серого вещества на мгновение проявить себя с чрезвычайной силой. Разумеется, нынешнее существование – самая яркая для вас картина. В таком случае не угодно ли вам, чтобы я начал именно с него?

– Начал? Но как? – изумленно спросил мистер Эйнстер.

– Позвольте мне передать отпечаток вашего мозга на мой собственный. Все довольно просто и вполне научно. Считайте себя фотографическим негативом, а меня – светочувствительной бумагой, принимающей изображение. Возможно, я покажу вам смазанную картину, но полагаю, это маловероятно. Впрочем, если вы хотите что-нибудь от меня скрыть, то не советую затевать эксперимент.

– Право, сэр, это весьма необычно! Я теряюсь в догадках…

– О, я вам все объясню, – слегка улыбнулся эль-Рами. – Здесь нет никакой магии, никаких фокусов, ничего, кроме наипростейшей, элементарной науки. Попробуете? Или предпочтете оставить этот вопрос? Моя демонстрация не убедит вас в существовании загробной жизни, о котором вы заговорили со мной в самом начале, она лишь покажет физиологические явления, окружающие ваше нынешнее устройство и состояние.

Преподобный Фрэнсис Эйнстер колебался. Он был поражен тем, как хладнокровно и убедительно говорил эль-Рами, однако не верил его словам, и собственное неверие подталкивало викария согласиться на «эксперимент», чем бы это ни оказалось. Без сомнений, эксперимент будет сплошным надувательством – этот уроженец Востока ничего о нем не может знать, раньше никогда его не видел, а следовательно, совершенно не в курсе его личной жизни и дел. Поразмыслив над этим пару мгновений, священник поднял голову и улыбнулся.

– С большим интересом и удовольствием принимаю ваше предложение, – сказал он. – Мне действительно любопытно. Что касается нынешней картины, или фотографического снимка, моего мозга, полагаю, вы лишь увидите мою растерянность в связи с ситуацией с епископом, сомнения, одолевающие мой разум…

– Или совесть, – подсказал эль-Рами. – Вы упомянули, что это вопрос совести.

– Совершенно верно! Совершенно верно! Ведь совесть – самый мощный двигатель человеческих поступков, господин эль-Рами! Это воистину глас Божий!