Мария Конопницкая – О гномах и сиротке Марысе (страница 11)
Он натянул вожжи, торопясь свернуть в сторону, чтобы на глаза им не попадаться.
Да поздно!
Толпа гномов окружила телегу и ну кричать:
— Эй, эй, хозяин! Подвези вещички!
И, не дожидаясь ответа, уже корабкаются на телегу.
Один за дрожину уцепился, другой — за грядку, третий по спицам взбирается, четвёртый — по оглобле. Прямо напасть!
Стоит Пётр, глядит, что дальше будет, а на душе кошки скребут: и страшно и вроде стыдно бояться такой мелюзги. Как тут быть?
Но раздумывать некогда. Едва несколько гномов вскарабкались на воз, другие стали подавать им какие-то чудные ларцы, сундучки — от них-то и разливалось чудесное сияние, — швырять в телегу бруски золота и серебра, словно обыкновенное железо.
Вокруг стучало, звенело, сверкало. У крестьянина чуть в голове не помутилось — он уже и сам не понимал, во сне или наяву видит все эти чудеса.
То огнём полыхнут из ларца красные рубины — камни как на подбор, каждое с перепелиное яйцо; то даже посинеет всё кругом от голубых сапфиров, ясных, как небесная лазурь; то зелёный отсвет упадёт на лица от сундучка, полного изумрудов. Перстни, ожерелья — прямо глаза разбегаются, не знаешь, на что и смотреть.
И среди этих многоцветных сокровищ проворно хлопочут гномы, пёстрые, как тюльпаны весной.
Вот уже телега нагружена чуть ли не доверху. Последние сундуки и ларцы вынесены из Грота. И вдруг засиял чистый, яркий свет, будто утренняя звезда взошла. Пётр даже глаза рукой заслонил от внезапного блеска, а когда открыл, то увидел выходящего из Грота короля гномов в золотой короне, в пурпурной мантии и с золотым скипетром, в котором сиял огромный брильянт. От него стало светло как днём.
Оробел Пётр — отродясь не видывал такой важной персоны. Из царей он знал только Ирода, которого мальчишки на рождество показывали, обходя деревню с самодельным кукольным театром.
Растерялся он, не знает, что и делать: то ли поклониться маленькому королю, то ли удирать без оглядки.
Но король милостиво склонил свой скипетр и сказал:
И стал взбираться на телегу, в чём ему усердно помогали придворные, увиваясь вокруг, — каждому хотелось услужить королю.
Но влезть оказалось не так-то просто. Пурпурная мантия зацепилась за борт телеги, скипетр — за чеку, корона чуть с головы не упала, а красные златотканые туфли соскользнули с ног и провалились в сено.
Король изо всех сил старался вскарабкаться на телегу, но очень уж ему мешал его паж, по имени Колобок. Грузный, неповоротливый, как чурбан, он то на мантию наступит, то назад её потянет, а как стал в сене туфли разыскивать, и вовсе на короля повалился. Никакого от него проку: только зря под ногами путается.
Увидев, что гномы ничего плохого ему не делают, Пётр приободрился и даже прыснул украдкой в кулак, до того потешное было зрелище. Он не раз слышал, что с гномами надо хорошо обходиться и того, кто им угодит, они не только не обидят, а ещё и одарят.
Дед покойный сказывал ему, что гномы любят в хатах у добрых людей селиться — по запечкам, по мышиным норкам, а ночью вылезают и всякую работу по дому делают: масло за хозяйку собьют, тесто замесят, пряжу спрядут, да такую белую, ясную — прямо серебром отливает.
Но не всегда сидят они в избе. Случается, и на конюшню заглянут: лошадям гриву заплетут в мелкие косички, скребницей вычистят, да так, что шерсть, как зеркало, блестит…
А во время жатвы сядет гномик на меже и качает младенца, подвешенного в платке под ивой, чтобы спал крепко и не мешал матери жать.
Захнычет младенец — гномик ему песенки чудесные поёт. Потом, когда подрастёт ребёнок, песенки эти всплывают у него в памяти, словно кто их нашёптывает.
А люди, глядя на такого мальца, только головой качают да приговаривают:
«Что за чудо! Поёт и на свирели играет, будто кто его выучил!»
И невдомёк им, что он просто песенки вспоминает, которые пели ему гномы, баюкая в поле под ивой.
Рассказывал ещё дед, что его самого гномы так же вот петь научили, и он всегда потом оставлял для них на краешке лавки хлебных да творожных крошек. С полу они подбирать не станут — брезгают.
А когда, бывало, в хате шла праздничная стряпня, дед отщипнёт по кусочку от каждого кушанья — от пирога, от колбасы — и на лавку положит для своих маленьких помощников.
И дела у деда шли хорошо — кони были рослые, что твои лоси, шерсть на овцах пышная, как соломенная стреха, а таких дойных коров, как у него, во всей деревне не сыщешь. И не диво — покойная бабка всегда гномам молочка оставляла в ореховой скорлупке.
Так и шло, пока живы были старики и отец Петра. А после их смерти взял сирот под опеку дядя — новые порядки завёл, хозяйство запустил, всё, что только можно, себе тянул.
Обидел он сирот, разорил их вконец.
Тогда гномы среди бела дня, на виду у всех, вылезли из запечка, вышли из хаты и зашагали прочь. А с ними исчез и последний достаток. Ничего не осталось у сирот, но и дяде сиротское добро не пошло впрок.
Вот о чём думал Пётр, стоя в сторонке.
А гномы тем временем погрузили последние сундуки и шкатулки, расстелили дорогой бархат, усадили на него короля, придворные уселись тут же, пониже, а вся остальная братия разместилась как попало и загалдела, закричала, торопя крестьянина:
— А куда везти-то? — спросил Пётр, уже совсем приободрясь и повеселев. — Направо или налево?
А гномы в ответ:
Пётр опять спрашивает:
— Да куда везти-то?
А гномы в ответ:
Почесал Пётр в затылке.
— А велика ли будет плата?
отвечают гномы.
— Э, нет, так дело не пойдёт! Не согласен! Лошадь моя, телега моя и всё добро на ней — моё!
закричали гномы и забряцали саблями.
— Ну ладно, половину давайте!
— Слушай, добрый человек! — тихим голосом сказал король Светлячок. — Тебе не то что половины — миллионной доли этих сокровищ хватило бы, чтобы погибнуть. Богатство калечит хуже злой болезни. Тело становится немощным, дух слабеет, и человек сбивается с пути.