Мария Колтовая – Байки из неглубокой могилы (страница 7)

"Показалось", – прошептал я себе, но в груди уже зашевелился холодный червь тревоги.

По моим прикидкам, я отошёл от машины на пять, максимум шесть километров. Пора было возвращаться, пока совсем не стемнело. Я неуклюже развернулся, переставляя лыжи лесенкой и, тут опять, боковым зрением заметил движение в зарослях. На этот раз – справа. Глубже в кустах. Смутный силуэт, скользнул между тонких стволов, миг – и его нет.

Мне пришла в голову мысль, что возможно это «эффект сумерек», когда на границе света и тьмы привычные вещи начинают принимать непривычные очертания и постоянно что-то чудится. Чудится ли? Бессердечное воображение "услужливо" вытащило из подвалов памяти историю о белом лыжнике.

Я с силой оттолкнулся и лыжи рванули вперед. Скрип наста подо мной стал резким и нервным. Я активно заработал палками, всё ускоряя и ускоряя бег. Внезапно я отчётливо услышал за спиной хруст ломаемых веток, кто-то продирался через лозняк. Я припустил ещё быстрее. Оглянуться было страшно. Сквозь стук крови в ушах и учащенное лихорадочное дыхание я слышал, что кто-то бежит за мной. Это был ритмичный, стремительный звук. Шипяще-хрустящий. Безмолвное нечто стремительно скользило по насту, будто большая сильная змея. Я чувствовал его неумолимое приближение.

Ужас влился в кровь ледяным адреналином. Я пригнулся и заработал палками как сумасшедший. Лыжи летели по насту. В ушах стоял глухой, пульсирующий гул, дыхание вырывалось клубами пара, хриплое, свистящее. А позади… оно приближалось. Я чувствовал кожей – ледяное дыхание погони. Молчаливое и безжалостное. Только этот жуткий, шипящий скользящий звук, настигающий меня с пугающей скоростью.

В тот день я, наверное, побил все мыслимые и немыслимые рекорды. Запыхавшийся, с сердцем, готовым вырваться из груди, я влетел на поляну, где ждала меня моя машина. Сбросил лыжи и палки в сугроб. Пальцы, одеревеневшие от страха и холода, с трудом нашли ключи. Я ввалился в салон, захлопнул дверь, заперся. Тело била крупная дрожь, резкий спазм скрутил желудок и меня вырвало прямо на пассажирское сиденье. Сквозь стекло, в сгущающихся сумерках, я всмотрелся туда, откуда примчался.

Он был там.

На холме, в двадцати метрах от меня, стояла фигура. Высокий, неестественно худой. Белый. Не просто одетый в белое, а как будто сотканный из самого снега. Очертания его плыли, мерцали, словно мираж. Лица не было видно – только смутный силуэт, лишенный всякой человеческой теплоты. Безликий в белоснежной мгле. Он не двигался. Просто стоял. И я чувствовал – он смотрит. Смотрит прямо на меня. Чувство было физическим, как прикосновение ледяных пальцев к затылку.

Я не стал дальше искушать судьбу, повернул ключ, мотор взревел после первой же попытки. Я вырулил на укатанную дорогу и дал по газам, не глядя в зеркало заднего вида. Только вперёд. Домой. К Юльке. К огням, к шуму, к людям. Туда, где нет бескрайних снежных пустошей, зловещего скрипа наста и странной твари обитающей в белом снежном безмолвии.

Дом, в котором живёт зло

Было ли моё детство счастливым? Безусловно. Ведь у каждого детского организма есть удивительная особенность – генерировать радость несмотря на внешний неблагоприятный фон. Проще говоря, даже если вокруг скорби великие: война, мор или глад, дитё и в таких условиях может получать от жизни удовольствие. Может быть, это потому, что ребёнок ещё не умеет думать о будущем и не застревает в прошлом. Он всегда здесь и сейчас, только в настоящем моменте. А если ты в настоящем, то и переживать, в общем-то, не о чем.

Нет, в моём детстве скорбей великих не было. Бог миловал. А вот скорбей поменьше хватало. Начнём с того, что моё имя – Валя. Быть в школе единственным мальчиком по имени Валя, то ещё удовольствие. Особенно когда вокруг Кириллы, Русланы, Денисы, Артёмы, Валеры, Игори… Прибавьте к этому хорошие оценки по всем предметам, маленький рост, тщедушноё телосложение, очки с толстыми стёклами и родителей на низкооплачиваемых должностях. Да-да, я был из тех детей, которые просто рождены для издевательств и побоев более удачливыми сверстниками.

В тот злополучный день я шёл в школу с опаской, потому что накануне кое-что произошло. Вечером я гулял со своей собакой, немецкой овчаркой по кличке Лорд. Пёс добродушный, игривый, но немного шебутной. И вот, когда мы уже возвращались домой, Лорд ни с того ни с сего облаял пробегавшего мимо мальчишку. Мальчишка испугался, споткнулся и грохнулся прямо на тротуар. От испуга и боли он заплакал.

Я привязал Лорда к дереву и подошёл к мальчишке, чтобы помочь и успокоить, но он резко оттолкнул мою руку и со злостью сказал, что мне и моей шавке конец. Затем мальчишка поднялся на ноги и, прихрамывая, скрылся в подворотне. Я его узнал. К моему несчастью это был Павлик Севастьянов, младший брат местного школьного отморозка Андрея Севастьянова по кличке Мамонт. Павлик учился во втором классе, я в четвёртом, а Мамонт в шестом.

Весь оставшийся вечер я сильно нервничал. В прошлом году Мамонт раскроил череп одному второкласснику за то, что тот, во время игры в хоккей, сшиб младшего Севастьянова с ног. Мамонт тогда наблюдал, развалившись на скамейке, как его брат вместе с другой малышнёй бегает по двору с клюшками. Кокда он увидел, как один из игроков сшиб Павлика с ног, Мамонт встал, потянулся, неторопливо подошёл к пацану, вырвал у несчастного из рук клюшку и размахнувшись саданул того по голове. Потом были кровь, крики, скорая, милиция. Скандал на всю округу. Мамонта, вроде бы даже, хотели выгнать из школы, но пожалели и оставили. Его побаивались даже восьмиклассники.

И вот, на следующее утро, я, на негнущихся деревянных ногах, ковылял в школу. Предчувствие у меня было плохое. И не зря. Все мои страхи стали реальностью.

На перемене после четвёртого урока я сидел за партой и точил карандаш. Я предусмотрительно решил не светиться в школьных коридорах, не выбегал из класса на переменках, не пошёл в столовую и не ходил в туалет, хотя очень хотелось. Неожиданно моё внимание привлёк длинный тощий парень. Он стоял в дверном проёме внимательно рассматривая оставшихся в классе ребят, пока его блуждающий взгляд не остановился на мне. Парень ухмыльнулся и провёл ребром ладони по горлу, затем молча, указал пальцем на меня и ушёл. Это был дружок Мамонта, практически его правая рука Костя Никифоров, с милым прозвищем Кефирчик.

До конца уроков я сидел как пришибленный. Что мне делать? Пожаловаться учителям? Нельзя, ведь в соответствии с негласным детским кодексом чести – взрослых в свои разборки впутывать категорически запрещено. Можно попробовать выскользнуть из школы в гуще толпы. Я маленький, худой, юркий. Если Мамонт с дружками караулят меня в школьном дворе, то возможно они и не заметят мелкого очкарика в группе других детей.

Но как говорится «человек предполагает, а Бог располагает». После уроков меня задержала учительница, она готовила внеклассное занятие на тему «За что мы любим осень?» и попросила меня сделать доклад о красоте осенней природы. Я был безотказным милым мальчиком и поэтому безропотно согласился.

Пришлось топать на четвёртый этаж в школьную библиотеку за книгами. Библиотекарша нашла для меня подходящий материал и с добродушной улыбкой попросила помочь ей подклеить увесистую стопку разорванных книг, «если, конечно, я никуда не спешу». Ну, я же милый безотказный мальчик, я согласился.

Когда же, весь перепачканный клеем, я шёл в раздевалку, в моей груди теплилась надежда, что Мамонт ждал-ждал меня и, не дождавшись, ушёл. Надев куртку, я вышел на крыльцо. Во дворе никого не было. Радостно сбежав по ступенькам, я уж было подумал, что пронесло, как вдруг услышал за спиной вкрадчивый голос:

– Привет, рыбоглазый.

Я обернулся. Мамонт с двумя парнями сидели на корточках, прислонившись к стене. Одним из парней был Кефирчик, имени второго я не знал, но как-то слышал, что его называли Тошиба. Не тратя время на ответное приветствие я побежал к школьным воротам. Мамонт с дружками рванули следом, я слышал топот их ботинок за спиной. Тяжёлый рюкзак, набитый учебниками и библиотечными книгами мотал меня из стороны в сторону, не давая набрать скорость.

Внезапно я почувствовал, что кто-то из преследователей схватил меня сзади за проклятый рюкзак и с силой рванул на себя. Я не удержался на ногах и грохнулся на пятую точку, довольно таки болезненно. Большие парни обступили меня.

– Это ты, очкарик, вчера натравил своего кабысдоха на моего брата? – спросил Мамонт, угрожающе нависнув надо мной как многоэтажный дом.

– Нннет, эттто сслучайность. Лллорд ппросто играл, – пролепетал я заикаясь.

Когда мне страшно я всегда заикаюсь.

– Ого, да он не только очкарик, а ещё и заика! Да тебе место в Доме инвалидов, а не в приличном обществе, – заржал Кефирчик.

– Ну, Дом инвалидов мы ему сейчас обеспечим.

Мамонт больно пнул меня в бедро. Похоже, их совершенно не заботило то, что кто-нибудь из учителей может увидеть, что они вытворяют. Я попытался встать, но Тошиба снова повалил меня на асфальт. Я заплакал. Парней это раззадорило ещё больше. Кто-то из них стащил с моего носа очки и, наверное, разбил, было слышно, как хрустнуло стекло. Я опять попытался встать, меня схватили за рюкзак, лямки съехали с плеч, и рюкзак оказался в руках у Кефирчика. Почувствовав, что меня больше ничего не сковывает, я ужом проскользнул между Тошибой и Мамонтом и во все лопатки понёсся к школьным воротам.