Мария Колесникова – Перстень вьюги (страница 29)

Капитан Цванцигер опомнился и снова перешел к штурму маяка. Он был преисполнен решимости, сыпал ругательствами, понуждал. Бубякин снова бросил гранату. Потом еще. Расстрелял все патроны, бил наугад, почти наполовину свесясь с мостика, не опасаясь, что могут смахнуть автоматной очередью. Только бы покалечить их поболее… Особую злость вызывали рычащие псы, здоровенные, как телки. Да еще бы патронов, патронов… патронов… чтобы косить и косить…

Но в конце концов он должен был замолчать. Прекратилась стрельба и внизу. Затихли голоса, не визжали псы. Черная непроглядная тишина повисла над маяком. Только по-стеклянному шумело море.

На минуту безумная надежда закралась в сердце. Может быть, ушли за подкреплением? Или никого не осталось в живых? Выскочить — и поминай как звали! До первой дюны, до первого болота, до первого кустика… А если бы была веревка, то для безопасности можно было бы спуститься и тихонько, тихонько, как мышь… Ну, а если Андрус пришел на выручку, а эти с перепугу дали деру?!

Но он твердо знал, что все это неправда. Они там, притаились. Хотят увериться, что он в самом деле «весь вышел».

И когда снова послышались ругательства на немецком языке, затряслась, заверещала дверь, а маяк тяжело вздохнул всей каменной грудью, словно бесконечно усталый старик, Бубякин улыбнулся:

— Ну вот, Николай Андреевич Дягилев, теперь все… Как говорил боцман Лопатин: «Бездымность — это экономия мазута…»

Он сбил ногой ветхое ограждение галереи, поднял Дягилева и бросил в море. А когда в каменной трубе маяка, на ступенях, послышалась возня, не раздумывая, сам бросился в густые кипящие волны… «Принимай, родное!..»

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

«…Меня поразили ее глаза большие, серо-голубые. В них светились ум и душевная чистота. Светлая коса вокруг головы, нежное лицо с легким пушком на коже, мягкие медлительные движения.

Мы потом вместе учились в штурманской группе. На занятиях она всегда задавала вопросы: ей хотелось знать все до мелочей. И пожалуй, в полку не было штурмана лучше Жени, хотя до войны она не имела никакого отношения к авиации… Женя не сомневалась в том, что после войны снова вернется в университет, чтобы заниматься астрономией, любимой наукой, которой решила посвятить свою жизнь. Войну она считала временным перерывом. На войну она просто не могла не пойти: это был ее долг…

…Был апрель 1944 года. Под Керчью готовилось большое наступление наших войск. Мы летали каждую ночь. Враг упорно сопротивлялся. Вдоль короткого отрезка линии фронта, которая протянулась от Керчи к северу до Азовского моря, было сосредоточено много зениток и зенитных пулеметов, прожекторов, автоматических пушек „Эрликон“. Когда стреляет „Эрликон“, издали похоже, будто кто-то швыряет вверх горсть песку. Каждая песчинка снаряд. Все они в воздухе взрываются, вспыхивая бенгальскими огнями. Получается облако из рвущихся снарядов. И если самолет попадает в такое облако, то едва ли выберется из него целым: ПО-2 горит, как порох.

…Перед вылетом Женя Руднева предупредила нас:

— В районе цели — сильная ПВО. Остерегайтесь прожекторов…

…Мы с Ниной уже возвращались с боевого задания, когда сзади зажглись прожекторы. Сначала я подумала, что это нас они ловят. Но лучи протянулись в другую сторону и, пошарив в небе, замерли, скрестившись. В перекрестке светлел самолет.

И сразу же снизу, прямо по самолету, швырнул горсть снарядов „Эрликон“. ПО-2 оказался в центре огненного облака. Спустя несколько секунд он вспыхнул и ярко запылал.

…Мы смотрели, как, кружась в воздухе, несутся вниз пылающие куски самолета, как вспыхивают цветные ракеты… Я старалась не думать о том, что происходит сейчас в горящем самолете. Но не думать об этом я не могла… Мне казалось, что я слышу крики… Они кричат… Конечно же, кричат! Разве можно не кричать, когда горишь заживо!..

…Все возвращались в свое время. Не было только одного самолета. И тогда стало ясно: сгорели летчик Прокофьева и штурман полка Женя Руднева…»

Наталья Тихоновна закрыла книгу. Это были мемуары прославленной летчицы, ее воспоминания о фронтовых днях. Наталья Тихоновна сжала руками виски. Задумалась.

Женя Руднева… Вот она какая, Женя Руднева!.. Герой Советского Союза. Посмертно. Да, посмертно. Одной из малых планет присвоено ее имя…

Наталья Тихоновна мучительно пыталась вспомнить, где и когда раньше слыхала о ней. Очень знакомая фамилия. Но память так и не сработала.

За окном падал мокрый снег. Внизу, на асфальтированных улицах, наверное, было слякотно и зябко от сырого ветра, дующего с Невы. Последний осенний листок прижался к рябому от капель стеклу. Вид вылинявшего, прозрачного, как рука больного, листочка вызывал тоску.

А в космической вышине гордо бороздила пространство планета, ставшая воплощением бессмертного подвига девушки с большими серо-голубыми глазами и светлой косой вокруг головы. Она погибла молодой и в памяти людей останется молодой навсегда. Двадцать три года… Из поколения в поколение станет переходить предание о прекрасной, гордой девушке, которая огненным факелом сгорела в сумрачном небе войны. Во всем этом было нечто величественное, почти эпическое.

— Ты любишь все классифицировать, — сказала Наталья Тихоновна мужу. — Наверное, малая планета Рудневой, когда ее открыли, получила какой-нибудь номер в каталоге?

Геннадий Гаврилович поморщился, отложил в сторону каталог звезд.

— Да, она имела номер: 1907! — отозвался он резко. — Планету открыл некто Черных. Почти — Черемных. Наверное, твой земляк. — Кстати, кандидат физико-математических наук. Я не так давно встречался с ним в Крымской астрофизической обсерватории. Романтик… А я, если хочешь знать, категорически против того, чтобы небесным телам присваивали имена людей. Не солидно. Боги — другое дело. Астрономия должна быть строгой наукой. Без всяких там романтических фиглей-миглей.

— Не кощунствуй. Это космический памятник лучшему, что есть в людях. Она своими хрупкими крыльями прикрыла от пуль и снарядов таких, как ты. Ведь и я могла сгореть. Пусть не в небе, а в траншее или в танке, как горели наши от зажигательной смеси.

Геннадий Гаврилович посмотрел на жену осоловелыми глазами и расхохотался.

— И очередную комету или планету назвали бы твоим именем. Бог мой, откуда в тебе это непомерное тщеславие? Тебе, мать, угомониться бы раз и навсегда. Ты — неудачница. Выпала из игры сразу же. Живешь героическими воспоминаниями. А жизнь катится под уклон. Ничего ты не смогла. Даже героически сгореть. Отделалась легким испугом. И алмазы нашла не ты, а какая-то там Попугаева. Подумать только: Попугаева!.. Судьба показывает тебе язык: не унывай, старушка, у нас в астрономии те же законы — красный гигант, раздувшись до невероятных размеров, в один прекрасный день превращается в белого карлика.

— Ты сам говорил, что белый карлик иногда вспыхивает и его светимость возрастает в десятки миллионов раз. И даже может превратиться в сверхновую звезду.

— Это итог гравитационного коллапса. Хоть миг, да ярко! Вот и все.

Она оставалась равнодушной к его жестоким словам и отбивалась больше из-за упрямства. В общем-то, он прав. Она в самом деле неудачница. Выпала из игры… Ее снайперские подвиги давно забыты. Слишком много было подвигов. Ей просто не повезло: вышла из строя в первый же год войны. Другие стали Героями Советского Союза. Тот же Гуменник. Многие из ее учеников тоже были удостоены высоких правительственных наград. Она не была тщеславной и вовсе не скорбела о наградах. Не ради них она ушла на фронт. Да и не думала о наградах. Война — не спортивная игра. И все-таки в душе постоянно тлела непонятная горечь. Почему она так легко сдалась? При первом же ударе судьбы… Другие продолжали воевать, лишившись ног и даже рук. Танкист Мнацаканов, получив тяжелые ожоги в бою, ослеп. А чуть подлечившись, вернулся на фронт. Был какой-то момент, когда забота о раненой руке, страх остаться без руки отодвинули для нее все остальное на второй план. Ока поддалась железной логике врачей. А поддаваться, как теперь думала, не стоило. Не стоило. Зачем? Чтобы потом всю жизнь чувствовать необъяснимую приниженность? Внешне все было правильно и по закону. А внутри навсегда поселилось смятение. Она до сих пор удивлялась естественности поведения Геннадия Гавриловича, который нисколько не стыдился своей трусости и в анкетах без замешательства писал: «В войне не участвовал, военных наград не имею».

У него была какая-то своя, непонятная ей, логика. Иногда эта логика неприглядно обнажалась, когда они сходились с Треску новым за рюмкой коньяка и начинали обсуждать прочитанное или увиденное в театре или кино. Закавыкой из закавык стала пьеса «Галилей». Правильно ли поступил Галилей, отрекшись от собственного учения? Оба считали, что поступил он правильно, так как сохранил жизнь для дальнейшей научной работы. Ученый обязан при любых обстоятельствах сохранить свою жизнь, драгоценную для всего человечества. Ну, а фраза Галилея «А все-таки она вертится!» была кукишем в кармане. Возможно, фразу придумали потом ученики Галилея, чтобы оправдать его поступок. Хотя сам Галилей ни в каких оправданиях не нуждался. Важно не нравственное поведение ученого, важны результаты его научной работы.