Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 46)
Костик первым рванул к бездыханному телу, прыгнул через низкую ограду, сломал цветочные заросли и обнаружил, что тело дышит. Увидел открытую форточку на пятом этаже. Понял, что перед ним «парашютист».
Трава мокрая. Газон, листья подорожника.
– Жесткие носилки, травма позвоночника, мужики, по моей команде!
Тело уже в машине, Костик перемеряет давление.
– Держит, а летяга молодец.
В дороге Костик звонит старшему врачу, старший предупреждает стационар о скором прибытии коматоза. Упавшая звезда открывает глаза.
– Как зовут нас?
– А… Аа-аа…
– Нечленораздельная реакция есть, уже хорошо, – довольно надувается Костик, – я буду звать тебя Андрюша. Андрюша, держи себя в руках, а то мы тебя потеряем.
В больничном дворе нас встречает толпа: нейрохирург, травматолог, реаниматолог и средний медперсонал.
– А где оркестр? – наивно удивляется Костик.
– А где тело? – травматолог разбужен и зол.
Тело закатывают в приемник.
– Что это он у вас в траве какой-то? – травматолог весьма недоволен.
– Потому что мы его из клумбы достали! – Костик начинает заводиться.
– Могли бы и отряхнуть слегка.
– Разуй глаза, доктор, это подорожник! Он выжил только потому, что в него упал!
– А что это тут у вас? – Серега. На нем его обычный разодранный в коленках хирургический костюм. Наружность Сереги носит печать легкой алкогольной запущенности, но на смене Серега ни капли.
– У нас белка-летяга, пятый этаж, а у вас?
– А у нас огнестрел, – Серега тоже доволен, огнестрел довезли живым.
– Да откуда же вы все свалились на мою голову! – мечется между носилками травматолог.
– С улицы, – фельдшера синхронно и лучезарно улыбаются.
Мы их вытягиваем. Ненужных даже самим себе. Парадокс в том, что мы учились и не спали ночами ради них, а когда увидели – они стали нам неинтересны. Я думала, что скорая предоставит мне безграничное поле для работы пытливого ума, но все свелось к базовому набору навыков, универсальных в любой ситуации. Чтобы получить это знание, пришлось усвоить и забыть тонну информации, но само оно оказалось таким простым, что освободившийся от нагрузки мозг завопил: «А что дальше?» Мне стало скучно.
– На этот раз конец тебя устраивает?
– У твоих историй не бывает конца.
– Потому что у них нет и начала.
– Вот только конец и начало должны быть в твоей объяснительной! Расскажи мне еще одну историю. Которую ты будешь рассказывать завтра на планерке! Как мы с тобой допустили роды вне больницы. Как разродились мертвым плодом. Как допустили кровотечение!
– Ты же все видел.
– Рассказывай!
Четыре.
Состояние роженицы было нестабильным. Узкие зрачки выдавали недавний прием героина. Сердцебиение плода не выслушивалось. Женщина пребывала в тяжелой эйфории, и только родовая боль временами возвращала ее в реальность. Машина летела. Каждая неровность дорожного покрытия сопровождалась выделением черных кровяных сгустков из родовых путей. Растворы шли литрами в обе вены. Ноги роженицы развели в стороны и приподняли. Показалась головка. Акушерское пособие. Ваню тошнит. Лицо. Синее, в сыровидной смазке. Я уже знаю, что не живой. Убрать слизь из дыхательный путей. Предложить роженице потужиться. Не слышит. Вместе с конечностями ребенка из родовых путей выливается с небольшой чайник алой крови, давление обрушивается, мать наконец открывает мутные осознающие глаза. В них смерть. Ваня наваливается всем телом на живот, пережимая кулаками аорту. Я оцениваю состояние новорожденного. Реанимация. Я уже знаю, что все бесполезно, но с детьми нельзя останавливаться. Ваня меняет флаконы, кровь выливается быстрее, чем вводится физраствор. Не останавливаться. Не важно, какой прогноз. Кровотечение у матери прекращается так же быстро, как и началось. Ребенок мертв.
– Складно поешь. И кто виноват? Я? Ты? Шофер? Старший врач?
– Мать.
– В чем? Ты ничего о ней не знаешь, совсем ничего!
– Мне плевать на них и на тебя, и не важно – кто! Знаешь, зачем я все это делаю? Чтобы они мне не снились! И мне никто не снится, за год работы – никто!
– Замолчи!
Я замахиваюсь и навешиваю Ване широкую деревенскую оплеуху. Ваня смотрит молча, понимающе и почти с нежностью, на его лице никаких следов пощечины, щека отчего-то горит у меня.
– Зря разоралась. Ты его разбудила.
Я оглядываюсь на сверток. Край одеяла как будто зашевелился. Наверное, тень или сквозняк.
– Рассказывай! – требует Ваня.
– Что?
– Что угодно, ну! Он же сейчас проснется!
И я, обнимая колени, раскачиваясь, выкатываю полубредовые истории о жизни, о смерти, о чем угодно, кроме сострадания и любви.
Пять.
Две фуры столкнулись на шоссе. Между фурами зажало уазик. Пассажир в коме, водителя сдавило металлом. В дорожную мясорубку вмешалась еще пара машин, несколько человек с переломами. Фурам – хоть бы что. Машины – звери. Первая скорая забрала коматоз. Спасатели выпиливали автогеном зажатого. Наш водитель снимал происходящее на видео. Я собирала данные о пострадавших. Не торопилась. Давно поняла, что торопиться бесполезно. Танька суетилась всегда. Всегда – без толку. Сейчас она носилась вокруг останков уазика, искала, как бы пробраться внутрь и начать оказывать помощь. Автоген работал, металл летел в разные стороны. Медицина дежурит строго на границе очага, а где эта граница? Там, куда не долетают куски металла? Или где не слышно оглушающей работы спасательного инструмента? Я молчу, ни до кого сейчас не докричишься. Жду, когда выпилят.
Эмчеэсник осторожно снимает дверь. Из разбитой машины показалась рука. Танька бросается к ней с тонометром и катетером наперевес.
– Чего ты стоишь, помогай! – Надо же, я ее слышу.
– Тела нет!
– Есть рука!
– А ты уверена, что она не отдельно от тела?
Танька не расслышала или не поняла, набирает в шприц ампулу морфина. Давления в шуме аварии не слышно, катетер летит мимо вены, сверху обваливается пластина металла и падает на заготовленный шприц.
– Уходи, уходи оттуда!
Тело извлекают из-под обломков, укладывают на щит, загружают в машину. Я начинаю работать. Давление низкое, травматический шок. Шину. Фиксатор на шею. Доступ, где доступ, там, в очаге, она почем зря исколола рабочие вены. Раствор. Телу нужна вода. Еще раствор. Телу нужно поднять давление. 50. 60. 70. Тело приходит в сознание и начинает кричать. Динамика положительная. Таньке крики не нравятся.
– Трамадол. Где трамадол? Ему больно!
– Значит, он чувствует!
Телу по-прежнему больно, я это чувствую, но оно замолкает. По дороге в стационар машина попадет в пробку, и водитель расчистит дорогу отборным матом по громкой связи. На подъеме в гору старенькая «газель» едва не заглохнет, но он справится, потому что Танька будет визжать ему в затылок и на одном ее крике мотор дотянет до стационара. Выгружая тело на носилки, мы забудем в машине рукав от куртки и облепленный глиной сапог. Санитарка, отмывая носилки от крови, будет истошно ругаться, но ее слова окажутся лишены неизмеримой движущей силы, которая была у тех, что прорывались сквозь рев моторов и шум автогена. Крик – это жажда жизни.
– Он выжил?
– Мы его довезли.
– Это понятно, а потом?
– А потом важно?
– В этом же смысл, разве нет?
– Не знаю. Я так далеко не умею думать.
– Рассказывай. Рассказывай, пока есть время.
– А что будет потом?
– Потом его не станет.