Мария Ким – Мой телефон 03 (страница 44)

– Вандализм, – сказал Ренат, но препятствовать не стал.

Валера, пока нас не было, смотался в соседний двор к своему дому, и жена вынесла ему несколько контейнеров с горячим и салатами. Мы накрыли в машине поляну и, пока машина мчалась по ночному шоссе, угощались, допивая остатки боярышника. На улице грохотали фейерверки.

На полдороге вызов отменили. Мы вернулись на станцию. Остальные бригады уже были там. Диспетчер вручила нам подарки от администрации. В пакетах были банка кофе, палка сырокопченой и лососевая икра в консервной банке. Из линейных одна Наташка смогла встретить на станции. Она договорилась с механиком скрутить фишку с датчика коленвала.

Ренат открыл свой сухпаек и ел икру ложкой, не озаботившись поисками хлеба. Он был безобразно и восхитительно пьян.

– Моя первая любовь была намного старше меня, – продолжил фельдшер свою бесконечную историю, – мне было 16, ей 26. Я приводил ее в общагу по вечерам. Соседа отправлял гулять. Он спрашивал, чем я занимаюсь с такой видной и взрослой барышней. Я говорил, что играю ей на фортепиано. Потом меня в армейку призвали, и я с ней порвал. Она расстроилась. Призналась, что планировала от меня залететь, да не вышло. – Ренат вдруг заметил, что я его слушаю. – А ты мне нравишься. Почему я до сих пор ни разу не предложил тебе заняться сексом? Может, потому, что ты ни разу бы не согласилась…

– Ты старый и больной. Зачем ты мне нужен? – сказала я. – Я спать пойду.

– Иди, – сказал Ренат, хотя в его одобрении я не нуждалась. – Командир, ты же не против, что она спит? – обратился он к Валере, уминающему свой сухпаек. – Девчонка истощена. Работой, мыслями и. отсутствием мужика.

Я вышла.

Больше, чем что-либо в своей дурацкой работе, я не люблю подкидышей. Подкидыши скрываются за кодировкой «40Д – Прочие перевозки». Взросленьких находят на детских площадках, автобусных остановках и в торговых центрах. Малышей подбрасывают в подвалы, на чердаки, лестничные клетки и в мусорные баки. Дети младше четырех лет по распоряжению муниципалитета достаются скорой помощи. Чаще всего чистенько одетые, не успевшие пообноситься и завшиветь.

Подкидыша нам вручили в детской комнате полиции. Его нашли в подъезде, теплого. Не успел замерзнуть. Малышку Ренат усадил в большую картонную коробку из-под систем и вручил ей шелестящую упаковку со шприцами. Пока ребенок занимался изучением нового предмета, Юнусов приказал водителю быстрее трогаться в Дом малютки. Детским питанием на время перевозки нас обеспечили, но ни кормить ребенка, ни успокаивать внезапную истерику у нас не было никакого желания. Печка, работавшая в салоне на полную мощность – сопли нас тоже не устраивали, – выжрала весь бензин, и по пути машина заскочила на АЗС.

На заправке уже стояли две бригады. Ренат побежал курить. Я выглянула на улицу. В одной из машин Даня с Гулей беспробудно спали на переднем сиденье в обнимку. Их водитель сливал бензин. К нам подошли Вера с Костей, на ходу перекусывая хот-догами.

– Надо же, обычная булка с сосиской, а как вкусно, – наивно восхищался Костик.

– Когда мы тостер купили, ты также удивлялся, – напомнила Вера. – Ой, это кто у нас такой?!

На секунду в мой голове промелькнула шальная мысль, что сейчас кто-то из них перепишет данные подкидыша, но это, разумеется, была казуистичная новогодняя бессмыслица, и думать о таком был вредно. Ренат вернулся.

– На заправке кофе «скорякам» бесплатно, – сказала Вера.

И Ренат пошел за кофе.

Мальчишка лежал на носилках. Мишура под фонарем отбрасывала блики на его лоб. Он был без сознания. 15 лет, или спайсы, или синтетика, решили мы. В карте написали алкоголь, чтобы не портить ребенку будущее. Мальчонку нам запихнули в машину несколько взрослых парней, пояснив, что нашли его в подъезде и «дело молодое – не ментам же его сдавать». Ренат диктовал мне карту вызова: «улучшение: обмочился, потеплел». Пока я записывала, он вооружился фонендоскопом и полез проводить осмотр.

– Зачем? – запротестовала я. – С ним и так все в порядке. И надо тебе там ковыряться, он обоссанный весь.

Ренат ничего мне не ответил.

– И тебе не стыдно с таким везикулярным дыханием валяться по подъездам? – спросил он у мальчишки.

Мы вернулись сдавать смену. На станцию Ренат зашел, повиснув на мне и едва перебирая ногами. Сима, выглянув из диспетчерской, зацокала нам вслед. Я дотащила своего Деда Мороза до дивана, укрыла одеялом, поправила маску на носу. Села дописывать карту.

– «Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» – декламировал тем временем фельдшер. – Впрочем, вашему поколению Заболоцкий вряд ли знаком.

Я отвлеклась от карты.

– Откуда столько всего сломано? – спросила я в надежде, что плавающий в алкоголе мозг найдет ответ на риторический вопрос. – И мы. Никому толком не помогаем, просто смотрим. Зачем мы?

– Больная совесть общества, – ответил Ренат. – Не лечит, а просто болит.

– И где оно, новогоднее чудо?

– Ты, – пробормотал сквозь сон фельдшер. – Чудо – это ты.

И расплескался заливистым храпом. Над городом вставало солнце.

Жмуренок

– Я готова к реанимации.

– Ну, проходи, остывай пока.

Я огляделась. Лужица была совсем небольшой. Сгустки свернувшейся крови под фонарями дневного света казались черными. В углу прилежался угрюмый сверток на три кило весом. Продолговатый кулек в клетчатом шерстяном одеяльце. Смотреть на него было нельзя, но нужно. Невозможно. Обязательно.

– Да, – сказал Ваня. – Все так и есть.

Надо было всеми словами утвердить реальность происходящего.

– Да, – сказала я. – Так все и было. Звони.

И Ваня позвонил.

Оттого, что территорию больничного сквера некая убогая фантазия в прошлом столетии засадила тополями, сквер приобрел мрачную атмосферу кладбища. За полсотни лет тополя вымахали, изрешетили небо лысыми осенними ветками, а в кроне деревьев стая ворон разместилась своими гигантскими махровыми гнездами. Внизу было тихо, среди вершин подвывал ветер. Половина фонарей в сквере не горела.

– Да, – говорил в трубку Ваня. – Да-да-да, – забивались гвозди. – Живая. Мертвый. Забрали. Забирать не стали. В больницу? В морг? Ждать не стали. Ждем.

– Сколько? – Я закурила одну сигарету и сразу достала из пачки вторую. Курить полагалось вдумчиво, и не меньше чем полпачки.

– Отзвонятся. Я думаю, что… – Ваня повернулся к ветру спиной, прикрывая огонек, – думаю, что надолго. Но я не знаю. У меня такого раньше не было.

– И где нам ждать? В роддом не пустят. На улице холодно. А в машине. Там этот.

После первой сигареты я напомнила себе сменить перчатки. Грязную окровавленную пару свернула кульком и швырнула в горло мусорки в десяти шагах от машины. Промахнулась и поднимать не стала. Натянула чистую пару.

– Зачем? – лениво спросил Ваня.

– Посмотреть. – Я забралась в машину.

– Не надо, – безнадежно протянул Ваня.

Но было надо.

Перед тем как откинуть с головного конца уголок клетчатого одеяльца, я инстинктивно закрыла глаза. Открыла. Лицо было маленьким, распухшим, побагровевшим. Совсем не кукольным. Щеки – огромные, лиловые. Отекшая носопырка. Глаз не было, так, две щели-разметки. Гематома на лбу придавала черепу инопланетную форму. Долихоцефалическую, так пишут в учебниках. Я закрыла лицо лоскутом и торопливо вернулась на улицу. Тошнота подступала.

– Ну, – сказал Ваня, докуривая и доставая следующую, – рассказывай.

– Что?

– Что-нибудь. Нам тут долго стоять. А я люблю твои истории.

Один.

Моя первая смерть в присутствии. Время было за полночь. Мы катались по самым беспокойным забегаловкам города, подбирая напившихся и побитых, когда стервозная диспетчер, в народе именуемая Муравьиха, легким пассажем по клавиатуре швырнула на бригадный планшет «23.36-задых. бронх. астма – 00.10-сост. ухудш. без сознания».

– Это плохо, – сказал Ренат и поправился: – Впрочем, я не знаю.

Секрет быстрого перемещения по городским дорогам прост – следует нисколько не торопиться, быть влюбленным в полотно и иметь в наличии проблесковые маячки. Я люблю состояние дороги. Когда отражение красного сигнала светофора на мокром асфальте лишь помогает наращивать скорость в извечной погоне за временем и от него. Потому что рядом с ограничительным красным пятном в огромной дорожной луже отражаются переливы всепрощающего синего. Сквозь открытый люк слышно, как на крыше гудит движок маячка, над головой разливается сияние. Сигнал светофора сменяется на зеленый, но его мы уже давно оставили позади. Красный – цвет крови, зеленый – жизни, а синий – это небо. Оно разрешает. На повороте во двор приходится тормозить. Припаркованные машины перекрыли проезд, оставив невозможно узкий просвет. Машина становится жидкой и синим переливчатым ручьем пробирается к подъезду. Низкая тополиная ветка полоснула по стеклу. Машина остановилась.

– Быстрее! Она уже не дышит! – парень придерживал подъездную дверь.

– Это плохо, – снова сказал Ренат.

Четвертый этаж. Тело женщины на вид двадцати лет распложено головой к выходу, лицо и шея синюшные, на полу останки разбитого небулайзера. Запоминаю для протокола. Дыхания нет. Цветные провода электродов легли на конечности, кардиограф приготовился исполнять знакомый однотонный звук и замолчал.

– Изолиния. – Зачем я озвучиваю то, что понятно даже этим испуганно замершим парням? Протокол.