Мария Карела – Академия севера: ставка на победителя (страница 38)

Я с трудом села. Мы сидели на чём-то похожем на гигантские, гладко отполированные плиты тёмного камня. Воздух был сухим, холодным и пахнущим пылью и чем-то древним. Впереди и сзади уходили в темноту огромные, правильной формы проходы, едва заметные в свете какого-то слабо светящегося мха. Стены, потолок, пол — всё было высечено из того же мрачного камня, создавая ощущение бесконечного лабиринта или... гробницы.

— Это руины? — предположила я, содрогаясь от холода и жути этого места. В некоторых местах мох светился чуть ярче.

— Руины чего-то очень старого и очень большого, — подтвердил Тхэн, поднимаясь. Он потянулся, разминая плечи. — И очень пустого. Пока что, — он посмотрел на мою окровавленную руку. — Дай посмотреть.

Я молча протянула руку. Его прикосновения были удивительно аккуратными. Он помог мне снять куртку и осмотреть рану.

— Глупо было прыгать за мной, — прошептала я, запуская процесс заживления. — Теперь ты тоже здесь. В ловушке.

Тхэн фыркнул. Его глаза фосфорицировали, как у кота.

— Меньше говори, больше дыши, — буркнул он. — И дело не в тебе, не думай. Джин содрал бы с меня шкуру живьём, если бы я тебя потерял, — он надел куртку на меня обратно. — А теперь вставай. Сидеть здесь — значит ждать, пока что-то местное не решит нас проверить на съедобность. Надо искать выход. Или хотя бы что-то.

Он помог мне подняться. Ноги дрожали, но держали. Я огляделась в темноте, пытаясь уловить хоть какой-то намёк на магию, на направление. Ничего. Только холод камня и безмолвие веков.

— Почему он?.. — неожиданно спросила я. — Почему он хочет меня уничтожить? Свою собственную дочь?

Тхэн взглянул на меня. В его фосфоресцирующих глазах не было жалости, и это отчего-то было приятно.

— Ты не дочь, Руслана. Ты – угроза его системе. Ты знаешь правду. И ты... сильная. Сильнее, чем он рассчитывал. Ритуал не удался, но потенциал остался. Ты — непредсказуемый фактор. А непредсказуемость ведёт к поражению, — он ткнул пальцем в сторону, откуда чуть сильнее тянуло сквозняком. — Идём. И держись рядом. Если увидишь что-то хоть немного интересное — не трогай.

Мы пошли по бесконечному тёмному коридору, затерянные в древних руинах, брошенные в неизвестность. Но я не была одна. Со мной был циничный оборотень-телохранитель, для которого моё выживание было вопросом его собственной шкуры. И где-то там, снаружи, были друзья, унёсшие доказательства чудовищного преступления. Могли ли Глеб и Джин противостоять отцу и Михаилу?

Я очень боялась, что нет.

Темнота руин была не просто отсутствием света — она была живой. Густой, вязкой, пропитанной тишиной, которая давила на барабанные перепонки. Шаги гулко отдавались от полированных стен, звуча неестественно громко.

— Ты уверен, что идём туда, куда нужно? — спросила я шёпотом.

— Ветерок тянет оттуда, — он кивнул вперёд. — Значит, есть выход или хотя бы более крупное пространство. А сидеть на месте — верный способ стать экспонатом местного музея естественной истории. Раздел «Свежие трупы».

Его цинизм, обычно раздражающий, сейчас казался спасительной нитью. Я шла ближе к нему, чем требовала осторожность, но мне отчаянно хотелось всё время его ощущать рядом с собой.

— Спасибо, — вырвалось у меня неожиданно.

— За что? — он фыркнул.

— За то, что прыгнул. За... за то, что делал для меня всё это время. А я… не догадалась, что такой человек как ты просто не мог так себя вести… — я запнулась, чувствуя, как глупо это звучит. — Я должна была извиниться, но так этого и не сделала. Вот. Прости меня, пожалуйста.

Тхэн замедлил шаг. В темноте я не видела его лица, но чувствовала его взгляд.

— Не надо. Я здесь, потому что Джин превратит мою шкуру в коврик для прихожей, если я вернусь без тебя. Точка. Никакого героизма.

— Знаю, знаю, прагматизм, — я усмехнулась, но в голосе прозвучала какая-то странная нежность. — Но... даже прагматикам иногда можно сказать спасибо. Представь, я была бы здесь одна. Сходила бы с ума от страха.

— Ты и так сходишь с ума, — парировал он, но в его голосе не было привычной колкости. — Но да, одиночество в таком месте... это особый вид ада. Пробовал разок.

Мы прошли ещё несколько поворотов бесконечного коридора.

— Что это было? — спросила я позже, когда страх немного отступил, сменившись усталостью и любопытством. — Ты сказал, «пробовал разок». Где?

Тхэн заговорил не сразу.

— Подростком я бунтовал против методов Джина. Так я однажды оказался в каменном мешке на неделю, без еды, без воды. Только темнота и тишина, — он резко выдохнул. — Вот тогда я научился слушать тишину. И ненавидеть её.

Я представила его — молодого, отчаявшегося, замурованного в камне. Сердце сжалось.

— Как... как ты выжил?

— Решил, что Джин не заслуживает моей смерти, — коротко бросил он. — И нашёл слабое место в кладке. Выбрался. Предстал перед ним грязный, окровавленный, но живой, — он горько усмехнулся в темноте. — Сломать можно только того, кто не знает, зачем жить.

— А ты знал? — спросила я тихо.

— Тогда? — он задумался. — Знаешь, да. Знание было простым: не дать ему победить. Даже если единственная победа — это просто выжить и плюнуть в лицо своим существованием. Вот и ты. Твой отец хочет тебя стереть. Твоя победа — дышать. Идти. И когда-нибудь плюнуть ему в лицо. Буквально или метафорически.

Его слова почему-то согрели сильнее любого костра. Я протянула руку и коснулась его предплечья.

— Спасибо, — снова прошептала я.

Он не отдёрнул руку. Не съязвил. Просто накрыл мою ладонь своей.

— Ладно, идём. Ищи место для ночлега. Сквозняк усиливается, но я не чувствую запаха наружного воздуха. Значит, до выхода далеко. А температура падает.

Он был прав. Холод становился пронизывающим, хотя пока мы шли, нас защищали чары. Мы нашли нечто вроде ниши — углубление в стене, достаточно большое для двоих, частично защищённое от сквозняка. Пол был все тем же ледяным камнем.

— Вот и роскошные апартаменты, — проворчал Тхэн, сбрасывая свой рюкзак.

У меня не было сил спорить. Теснота ниши заставляла прижиматься друг к другу. Тхэн лёг спиной к проходу, расстегнул куртку.

— Ложись, буду тебя греть.

Я колебалась лишь секунду. Стыд? Скромность? Они казались смешными перед лицом реальной угрозы замёрзнуть насмерть. Я прижалась спиной к его груди, чувствуя твёрдые мышцы. Он обнял меня, прижимая к себе для сохранения тепла. Его дыхание было ровным и горячим у меня в волосах.

— Только не храпи, — пробормотал он куда-то мне в макушку. — И не ворочайся.

Я замерла. Его тепло разливалось по спине, прогоняя ледяную дрожь. В этой каменной могиле, в кромешной тьме, после ужаса встречи с отцом и падения в бездну, я вдруг почувствовала себя в безопасности.

— Тхэн?

— М-м?

— Почему ты... почему ты рассказал про Джина?

Он помолчал. Его дыхание коснулось моей шеи.

— Потому что темнота, — тихо ответил он. — И потому что ты... напомнила мне себя тогда. Загнанного в тупик, но не сломленного, — его рука непроизвольно сжала мою на мгновение. — Теперь спи. Завтра будет не легче.

Я закрыла глаза. Сердце билось часто, но уже не от страха. Его тепло, откровенность, защита... Я расслабилась в его объятиях, слушая ровное дыхание и стук наших сердец, пока холод и усталость не унесли в тревожный сон.

Утро пришло не со светом, а с запахом. Сладковатым, невероятно соблазнительным запахом... блинов?

Я открыла глаза, не понимая, может мне это снится?.. Тхэн сел, тоже принюхиваясь.

— Чуешь? — прошептал он. Его глаза в полумраке светились настороженно.

— Блины? — неуверенно пробормотала я.

— Это либо галлюцинация от голода, либо...

Громкий, скрежещущий звук, как будто кто-то огромный ломал сухие ветки, раздался из темноты впереди, не дав Тхэну договорить. И тут же послышалось шарканье и недовольное ворчание:

— Ах ты, окаянная! Опять заело тормоза! Ну куда ты прёшь, дура старая? В стену? В стену, я тебе говорю?! Не видишь — коридор узкий! У-у-у, чтоб тебя разорвало!

Из мрака выплыла изба. Нет, не просто изба. Кривая, косолапая, на гигантских куриных ногах, которые неуклюже переступали по каменному полу, скрежеща когтями. Из трубы валил дымок, пахнувший теми самыми блинами. А в открытом освещённом окошке, размахивая помелом как дубинкой, сидела... Баба-Яга.

Не сказочная, а вполне настоящая. Лицо, как печёное яблоко в морщинах, нос крючком, острый подбородок. Глаза — два буравчика, злые и умные. На голове — платок, завязанный небрежно. Она колотила помелом по подоконнику:

— Стоять, говорю! Ну всё, приехали!

Избушка жалобно заскрипела балками и замерла, слегка покачиваясь на ногах. Баба-Яга высунулась из окошка и уставилась прямо на нас, освещённых светом из окна. Её взгляд скользнул по Тхэну, потом по мне. В её глазах не было ни удивления, ни страха.

— Чего уставились? — рявкнула она хриплым голосом. — Не видали, что ли, как избушка на курьих ножках не слушается? Или блины мои приманили? — она причмокнула губами. — Голодные, поди? Потеряшки? В мои владения занесло? Ну-ну, дело житейское... — она прищурилась, изучающе. — А ну-ка, давай сюда, красавица! Дай-ка я на тебя погляжу поближе... Чую, кровинка знакомая. Ох, знакомая до тошноты!

Она потрясла кривым пальцем в мою сторону. Тхэн инстинктивно шагнул вперёд, прикрывая меня. Баба-Яга фыркнула:

— Угомонись, кот! Не трону я твою мышку... пока, — она повернула свой цепкий взгляд обратно на меня. — Так-так... Маковеевская кровь. Чую. Аж воняет его потрохами. Ага, вижу по глазам – угадала! — она залилась скрипучим смехом. — Ох, Иван-дурак! Промахнулся! Прямо в мои лапы попала! Ну что ж... раз уж так вышло... милости прошу в избушку! Блины стынут! А там и потолкуем. И насчёт твоего папеньки... и насчёт того, как отсюда выбраться. Коту тоже можно, — добавила она небрежно, тыкая помелом в Тхэна. — Только лапы вытри. Полы мыла сегодня!