Мария Грюнд – Девочка-лиса (страница 53)

Она снова смотрит на снимок.

– Почему сейчас? –  спрашивает она и взмахивает перед ним фотографией.

– Что вы хотите сказать?

– Вы молчали десять лет, а теперь пришли рассказать мне об этом. Почему?

Бергман поеживается.

– Вы же показали мне фотографию той картины. Я подумал, что если это и не поможет в расследовании убийств…

Он замолкает.

– Почему вы думаете, что происшествие в лагере имеет отношение к убийствам?

– А что, если имеет? –  спрашивает он и меняет позу.

В его голосе слышится убежденность, которую Санне трудно понять. Она и сама знала, что убийства связаны со смертью Мии, им известно, что лагерь «Рассвет» и есть то звено, которое соединяет все жертвы. И все же что-то не сходится между рассказом Бергмана и его уверенностью в том, что эта информация может быть решающей. Настолько решающей, что он даже осмелился разыскать ее здесь.

Имитация смертной казни и кровавые игры с забоем скота внушают ужас. Они не заслуживают прощения. Но могли ли эти события сами по себе стать толчком к появлению серийного убийцы?

Рот Бергмана сжался в узкую линию.

Чего-то он недоговаривает, решает Санна.

– Что такое?

Краска снова заливает его шею.

– Есть еще что-то, так? Чего вы мне не рассказали?

Он выпрямляется на стуле.

– Я не знаю…

– Что?

– И это ведь случилось до того, как я стал частью прихода.

Кажется, что он вот-вот вспылит.

– Как я сказал вам ранее, –  продолжает он, –  Кранц уже не был священником, когда организовал лагерь.

– Да?

– Его отстранили.

– Отстранили? Почему?

– Одна девочка обвиняла его, но…

Санну охватывает неприязнь, а еще ощущение, что она должна была понять это.

– Обвиняла в чем? –  спрашивает она.

– Я не знаком со всеми деталями, но…

– В сексуальных домогательствах? –  Санна слышит себя будто со стороны.

Он слабо кивает.

– Обвиняла Кранца?

Он снова кивает. Рот у него приоткрыт.

– Из-за этого его и отстранили, –  заканчивает он.

– И это все?

– Что вы имеете в виду?

– Никаких других последствий? Просто уволился? А показания девочки, никто их не проверял?

Он качает головой.

– И в полицию никто не заявлял?

Он снова качает головой.

– Почему?

– Насколько я понял, родители предпочли не подавать заявление.

– Просто замели все под ковер?

Священник молчит.

– Кто эта девочка? –  Санна протягивает ему снимок. –  Она здесь есть? Вы поэтому пришли?

Он отводит взгляд и отодвигает фотографию от себя.

– Мне назвали ее имя, но я никогда не видел ее. Лишь когда вы пришли и заговорили со мной о ней, я понял, что это она. Девочка, которая покончила с собой…

– Мия Аскар… –  выговаривает Санна.

Он кивает.

– Сколько?

Лицо у него каменеет.

– Сколько это продолжалось? Вы что, не слышите? –  произносит Санна. –  Эти домогательства, это было один раз, два, больше?

Он трет виски.

– Я не помню, не знаю…

– Напрягите память.

– Мне кажется, это могло продолжаться несколько лет до самого моего приезда, в то же лето, когда устроили лагерь, но точно никто не знает… А через какое-то время об этом перестали говорить.

– Несколько лет?

Он сидит и молча растирает себе висок пальцами. Он будто воплощает собой то замалчивание, которое привело Мию к смерти, думает Санна.

– Она была ребенком. Неужели вы не понимаете?

Бергман судорожно сглатывает.

– Да, но ведь это могли быть просто ее фантазии, кошмары…

– Неужели?

Санна встает со своего места. Когда она вновь поворачивается к нему, священник сидит, зажав обе руки между ляжками.

– Я знаю, –  тихо отвечает он. –  Мне стыдно, когда я думаю, что не сделал большего… Во всяком случае, теперь вам все известно, и это может как-то помочь…

Его слабость вызывает отвращение, его слова, призванные выразить сожаление, как будто опутаны липкой паутиной.