Мария Григорян – Масоны. Том 2 [Большая энциклопедия] (страница 12)

Пороки скотские, болезнь и смерть сама, Все крылось яко змий во плоде, только в малом; И всякое добро своим убило жалом, Единой не могло в плоде отравы быть, Могущей из сердец надежду истребить. От кающихся Бог не вовсе отвратился, Он, весь надеждой став, в сердцах у них светился…

Затем мудрец рассказывает про два пути в жизни, по которым идут все люди. Один из них «цветущий», «ровный».

Там слава громкая с трубами смертных ждет, Там гордость на полях кровавы лавры жнет, Там злато, там пиры, там прелести плотские; Но в вечный мрак ведут веселости такие. Взгляни, о государь! на тесный путь Христов: Он скользок; нет на нем ни злата, ни чинов, Но в недра сам Господь идущего приемлет. Есть стадо малое у пастыря сего, Которое творца и чувствует и внемлет; Но весь отставший мир под сенью смерти дремлет.

Масонские символы

Читатель-масон легко мог под «стадом малым» подразумевать масонское братство. Герой поэмы — князь Владимир, как масон, проходит целый ряд ступеней богопознания. Узрел князь чудесный край:

Там лев покояся с невинным агнцем спит, Колючка терн, созрев, не жалит, не вредит; Там ястреб горлицу не гонит, не терзает; Борей покоится, зефир струи лобзает.

Но князь, втайне руководимый праведным Законестом и добродетельным старцем Идолемом, не остался в этой роскошной долине. Владимир проходит эти «места прелестны».

Преходит, следуя светильнику возженну, И видит меж цветов тропинку проложену; На все внимательный и тихий мечет взор; То Законестов был отверстый первый двор, Где в полной красоте казалася природа, Толико скрытая от мудрых и народа. Владимир малыя в преграде зрит врата, Непроходима есть сквозь оны теснота, Златыми буквами на них изображено: Чье сердце чистою любовью возжено, Кто в Боге хочет жить, в сии врата гряди; Но грязный человек страшись и не входи.

От многого должен отрешиться человек, вступающий на путь спасения: от жажды славы, от чувственности, но самый ужасный бич человечества — это самолюбие.

Пороки, старяся, как тени идут мимо, Но самолюбие вовек неизлечимо. Те, кто во власти самолюбия, Ни нежностей любви, ни дружества не знают, Собой кончают мысль, собою начинают.

Кто хочет спастись, обязан «усыпить» это чудовище при помощи чудесного зеркала: совести.

Склонность к аллегориям и символам заметна у Хераскова и в других его произведениях. Такова, например, поэма «Селим и Селима», где описываются чувства слепого, который считает себя при слепоте своей счастливым, но потом он прозрел и узнал счастье, которого раньше и представить себе не мог. Поэма «Пилигримы», где Херасков хотел перейти на не свойственный ему легкий, шутливый тон, заканчивается типичной для масонов мыслью, что счастье не во внешних условиях нашего существования, а в нас самих, нужна не политическая свобода, а свобода духа.

Где ты, любезная, сияешь добродетель, Там счастливы равно раб, пленник и владетель.

В поэме-сказке «Бахариана», где герой — Неизвестный — после длинного ряда приключений отыскивает и освобождает от власти злой волшебницы красавицу Фелану, следует, по указаниям самого Хераскова, видеть аллегорию. Неизвестный, плывущий в лодке, — это всякий человек, несущийся по морю житейскому в бренной ладье бытия. Фелана — непорочность, которую скрывают от человека страсти — прельщения злой волшебницы; отыскать эту непорочность можно только при помощи истинного просвещения.

В заключение своей поэмы Херасков говорит:

Наша жизнь лишь только сказка есть, Чудная и баснословная, Где мечты и привидения Появляются и царствуют, Ум приводят в замешательство.

Масонская сумка(Ист. муз.)

И в «Бахариане» находим мы всюду любимые нравственные идеи Хераскова. Все исчезнет, все позабудется, говорит он, все: «слава, пышность, сочинения», «мимо идут небо и земля»; одно только не исчезнет во веки веков: «добрые дела душевные». Интересны его размышления о случае, о бессмертии души и т. д.

В мире часто случай правит всем; Что ж такое в мире случай есть? Думаю, — то сила Вышняя, Во громаде всей вселенной Тайные пружины движущая, Бытиями управляющая.

По поводу бессмертия души он рассуждает так: если в материальной природе ничто не исчезает совершенно, а только меняет внешний вид («Горы стерты времени рукой, но еще их существует прах»), то как же допустить возможность исчезновения души Петра Великого или разума Ньютона? В одах Хераскова мы встречаем мысль о «мировой» или, как он выражался, «всеобщей душе».

Высоких гор хребты сотрутся, Столпы порфирны распадутся, Престанет океан кипеть;