Тощий – смотреть страшно. То ли есть в постели ребёнок, то ли нет его.
– Ну что мне с тобой делать, птенчик? Ведь я, правда, разум лечить не умею. Моё дело – грыжи да геморрои. Всю жизнь тебя, как нынче вечером, бессмысленной куклой водить? Мерзко это. Дар у тебя яркий, несомненный. А что толку? Никто никогда не увидит твоих красок. Замучат они тебя. И меня здесь замучат. Надо нас как-то спасать. Может, на этот раз получится.
Травник тяжело поднялся и принялся спасаться. Снова.
Добрёл до окна. Так и есть. Не показалось. На фоне серого неба в глубине окна-бойницы чётко просматривались квадраты решётки. Кое-как дотащился до двери. Не заперто. Стараясь не шуметь, принялся карабкаться по крутым ступеням. Два раза останавливался отдыхать, один раз споткнулся, едва не поцеловавшись с очередной ступенькой, но всё-таки добрался до входа в башню. Осторожно убедился, что эта дверь заперта, покрепче опёрся о шершавую холодную стену и двинулся дальше, в верхние покои.
Двери нет, выдрали вместе с петлями. Должно быть, пошла на дрова. Пол в ошмётках старой штукатурки. Неприятно скрипят под ногами осколки толстого стекла. Одно высокое окно в бойнице-оконнице смотрит на сумеречный город, два пошире – в темноту дворцового сада. Подходящие окна. Однако вот беда: стёкла повыбили, а решётки остались. Плохо дело.
Выход на стену. Замурован давно и надёжно. Совсем плохо. Дальше наверх ведёт, вьётся вокруг столба посреди комнаты, теряется в сумраке под потолком-куполом винтовая лестница. Хорошо, что чугунная. Деревянную наверняка бы тоже на дрова изрубили. Высоко. А что там наверху – неизвестно. Травник сел на нижнюю ступеньку, прислонил больную голову к холодной чугунной розе на перилах и попытался договориться со своим телом. Тело его, в общем, привыкло к тому, что с ним обращаются довольно небрежно. Кормят редко и чем попало, без конца гоняют в разные опасные места и всё время не дают выспаться. Но сейчас оно, наконец, взбунтовалось. «Ты чё, совсем того? – спросило оно. – Я туда не полезу». – «Ну, потерпи ещё чуть-чуть. Сейчас выберемся». – «Ага, – уныло возразило тело, – в последний раз, когда ты это обещал, тебя в колодки забили. А в предпоследний…» – «Ладно-ладно. Не выберемся – вообще сдохнешь», – пригрозил травник. Умирать не хотелось. Дел незаконченных множество, да и вообще… Получается, что эти его одолели. Нет, пока ещё нет, но сил выпили изрядно. Одному не справиться, нужна помощь. Но, чтобы её получить, надо сначала выбраться. Так что пришлось встать, цепляясь за чугунные розочки, и снова тащить себя наверх по ступеням. От кружения вокруг шеста становилось тошно, но он терпел. Только раз, перегнувшись, повис на перилах, стараясь не расстаться с недавним ужином. К счастью, люк в потолке был не чугунный, а деревянный и открылся легко.
Оказалось, что вечер ещё только начался. Наверху было совсем светло. Решётки на окнах тоже уцелели. Но свет и ветер беспрепятственно проникали сквозь громадную дыру в стене. Чугунное ядро, лет пять назад залетевшее с Замкового холма, валялось тут же. Сверху беспомощно торчали обломки стропил. Травник подтянулся, животом навалился на замусоренный пол и выполз из люка. Полежал немного, глядя на открытое небо. Помогло. Удалось встать. Двадцать шагов до пролома одолел на дрожащих ногах, не отрывая взгляда от пятна света. Извиваясь как червяк, цепляясь за осыпающиеся обломки камня, вылез, выполз, выцарапался наверх и, наконец, утвердился снаружи.
Ветер. Вольный воздух. Запах дыма и облаков.
Дворец громоздился сзади тёмной кучей гнилья, кишащей червями и крысами. Тяжко дышал густой человеческой злобой. Жить здесь невозможно. Умирать страшно.
Лучше не оглядываться. Вон, внизу, под ногами весь город. Тёмный, вечерний, медленно тонущий в осенней ночи. Лишь кое-где дрожат тусклые красные огонёчки, фонари перед кабаками или редкие масляные лампы в домах богатых горожан. Чернеет пустой и мрачный Замковый холм. Пылают далёкие факелы на стенах, стойко противятся восточному ветру.
Дай мне силы, ветер. Дай силы вернуться домой.
Спали облезлые городские голуби. Спал ястреб на колокольне. Но стражникам у южного входа почудился короткий ястребиный крик и хлопанье голубиных крыльев. Потом с гулким грохотом с южной башни обрушился кусок кладки, но это никого не удивило. В заброшенной части дворца что-нибудь постоянно рушилось.
Облачный воздух стекал с крыльев языками серебряного огня. Белое, утреннее сияние не резало глаз, не причиняло боли, но легко побеждало любую тьму. Раньше краски никогда не сверкали так ярко. Крылья несли его сквозь сырую мглу. Он был прекрасной птицей. Или птица несла его на руках? Разве у птиц бывают руки? Внезапно что-то изменилось. В высоте над крыльями выгнулся чёрный купол, вспыхнули тысячи холодных острых огней.
– Что это?
– Звёзды, – сказала птица.
– Звёз-ды. Это как рассвет?
– Это звёзды. Будет рассвет, и они погаснут.
– Это сон или по правде?
– Сон, конечно. Только спи тихо. Смотри сон и не мешай. А то нам на север надо, а меня, дурака, что-то на запад сносит.
Птица неподвижно висела между звёздами и серой пеленой. Птице приходилось нелегко. Ледяной ветер задувал сбоку. Ерошил перья, сбивал с пути. Раненая птица слабела, мёрзла, сквозь боль и отчаяние всматривалась вперёд в надежде увидеть горы. Крылья по-прежнему двигались широко, размерено, сильно, но боль сверлила голову всё сильнее, а горы всё не показывались, и кормчие звёзды дрожали, двоились, плясали в глазах. Вот одна, вспыхнув червонным золотом, приблизилась, становясь всё ярче, и вдруг оказалось, что навстречу несётся другая птица.
Как быстро. А мы? Мы тоже несёмся! Страшно? Нет. Не очень.
Золотисто-алые крылья качнулись, накренились, раскинувшись, ушли вниз.
– Ну, наконец-то, – прошептала птица. – Где ж вы раньше-то были? – И, внезапно ослабев, рухнула в облачную муть.
Вот теперь стало страшно. Страшно в мире без крыльев. Никакой опоры, никакой защиты. Только холод и падение в темноте.
Взметнулся ветер. В облака ворвалась третья птица, подхватила, накрыла чёрными крыльями, шелестящей сверкающей звёздной тьмой.
Кругом был туман. В тумане громоздилось что-то непонятное. Обступало со всех сторон, нависало сверху, темнело далеко внизу. Чужие птицы были встревожены и сердиты. Тревожились за его птицу и сердились, что она пропала неизвестно куда. Тянулись к ней крыльями и сердцем. Плохо им было без белой птицы, тоскливо и тошно, и оттого они злились ещё больше. Кричали непонятное резкими голосами.
– Я ж ещё и виноват, – обиделась его птица. – Чего так долго-то? Я-то думал, чуть что, вы меня сразу спасать кинетесь. Так и не дождался, пришлось самому.
– Что значит долго? Мы ж думали, у тебя там поветрие разыгралось. Нету тебя – значит, занят очень.
– Прости, брат. Мы должны были понять.
– Лешак твой ручной первым догадался. Лесом без княжеского позволения пробрался в Заозерье, а потом вломился ко мне, на своём бешеном звере да прямо в ратушу. Двери вышиб. Конь кучу навалил прямо посреди приёмного зала. «Ах! Ох! Украли! Убили! Сбылось проклятие!» Ну, тут и началось. Все орут. Никто ничего не понимает. Кто украл, отчего, почему – неизвестно. Народ с дрекольем сбежался. Влад с Фомой из Трубежа примчались с отборным отрядом. Сгоряча чуть войну князю Заозерскому не объявили. Эти, из Хляби, дурачьё деревенское, ничего объяснить не могут. Только воют и в ногах валяются. Неделю уж небо чешем над Заозерьем и Северным Полибавьем, а тебя как будто и вовсе нет. Лешак твой на столичной дороге, должно быть, уже все кабаки разнёс.
– Ты потерял сознание? Сильно били?
– Много их было. Но если б мне в самом начале по башке не врезали…
– Знаем, знаем. Ты бы им всем навалял. Тебе говорили – не ходи без охраны? Говорили или нет?
– Отвяжись, умник.
– Ты же совсем болен. Позволь, я помогу.
– Ох, помоги. В небе ещё ничего, а на земле прямо наизнанку выворачивает.
– Во-от! Вся твоя беда в том, что другим помогаешь, а как самому себе помочь – так «не могу, не умею». С двух концов свечку жжёшь. А они тебе за это по башке. Да ещё мало дали. Совсем ума не вложили. Так дураком и помрёшь.
Пока золотая птица ворчала и сердилась, пугала туман палящими искрами, чёрная развела и сомкнула крылья, снова укрыла прохладной звёздной пылью, целительным тёмным покоем.
– Легче?
– Угу. А ты молодец. Умеешь. Силён. А вот я ослабел что-то.
– Видать, нашлась и на тебя управа. Допрыгался, птенчик. Живёшь под проклятием, так хоть не выделывайся.
– Отстань. Не верю я ни в какие проклятия.
– До дома сам доберёшься? Мы могли бы нести тебя.
– Вот ещё. Я эту орясину на себе не потащу.
Он понял. Не всё, но главное понял. И это главное было ужасно. Сейчас его птица улетит. Улетит навсегда. К своим. Он заметался, отбросив одеяло, застонал, пытаясь крикнуть.
– Тихо! – строго сказала птица, будто пребывала не где-то в тумане за тридевять земель, а прямо здесь, в комнате, – никуда я не денусь. Спи.
И всё закончилось. Он спал, спал так крепко, что даже красок во сне не видел.
Глава 4
– Неужели этот бал так необходим?
– Да, Ваше Величество, – подобострастно, но твёрдо ответствовал церемониймейстер.
Величество подняло на него мутные очи, слегка покрасневшие после целого утра неустанных трудов на благо государства. Потёрло горбинку фамильного тонкого носа.
