Мария Герус – Слепая бабочка (страница 49)
– Что в каждой деревне?
Арлетта нахохлилась и даже рот зажала, чтоб не ляпнуть чего лишнего.
– Нет уж, ты договаривай.
– Где один, где двое, где семейство целое.
Мамочки. Вырвалось всё-таки. Вот Бенедикт всегда говорил: молчи, за умную сойдёшь.
– И что, по-твоему, я с ними сделал?
Ну как что. Зарезал и ограбил, ежу понятно. Арлетта свернулась, как тот ёж, даже голову между колен засунула, только чтоб ещё чего лишнего не ляпнуть.
– М-да… – протянул ночной брат. – Догадливая какая. Меня только одно удивляет, почему же ты, зная всё это, меня защищать кинулась.
– Но как же… Ты же свой… И… И…
Прикусила язык и уши зажала. Лишь бы не сболтнуть про жгучие паутинки, про то, что от его песен кажется, от его музыки мерещится.
– Значит, всё-таки я свой. И ожерелье носишь.
Возразить было нечего. Стеклянные бусики из Чернопенья Арлетта носила под кофтой, ближе к телу, перебирала потихоньку, когда думала, что никто не видит. Ну и чего такого. Сто лет ей никто ничего не дарил. Подарками не бросаются. Она и фиалочки засохшие в тряпице сберегла. Но уж об этом ему не дознаться.
– Ты подобрала меня на дороге. Не выдала, сколько бы ни сулили. Выхаживала, как умела. Была моим щитом. И чуть что, кидаешься защищать. А ведь ты меня даже не видела. И уверена, что я вор и убийца. Опасный, как чёрный пардус.
– А ты принц под личиной? – тихонько хмыкнула Арлетта. – Благородный и прекрасный, как белый лебедь?
– Ага. Так и есть.
– Опять врёшь.
– Чего ты вся скрючилась? Я хоть и оборотень, но своих не кусаю.
Арлетта фыркнула и отодвинулась. Щекам стало горячо. То ли страшно, то ли стыдно. В общем, тревожно. Никогда он её зажимать не пытался, даже за руку не брал без нужды. Слов скоромных ни разу не говорил. Почему надо бояться, чего стыдиться, непонятно. Разве что горячих паутинок, которыми снова наполнен весь воздух.
Позади всхрапнул и завозился поверженный разбойник. Ночной брат вздохнул.
– Укрыть бы его всё-таки. Лето к закату идёт. Ночи уже холодные. Руку дай.
Арлетта дёрнулась, чтобы отодвинуться ещё дальше, и ахнула. Сухая трава заскользила, неминуемо съезжая вниз, с шуршанием посыпались камешки. Ой, мама!
Упасть ей не дали. Схватили за предплечье и выдернули обратно, на твёрдую землю. Обняли, крепко стиснули. Пахнуло мятой. Взлетел, забился вокруг порывистый ветер. Арлетте показалось, что над ними взметнулся высокий лёгкий шатёр. Защита от всякой беды и боли. Шатёр из ветра?
– Смотри.
Конечно, никакого шатра. Глухое болото за рекой с печально торчащими из тумана верхушками сухих ёлок. Дальние заречные дали, затянутые прохладным сумраком. Луна, совсем круглая, огромная, повисшая низко над болотным туманом. Широкая седая река, вся в горбах камней, в пенных бурунах. Кипение пены далеко внизу, под обрывом. Над пеной беспечно болтаются тонкие грязные ноги, почти по колено торчащие из-под запачканного золой подола. Ой. Высоко! Страшно! Арлетта охнула, вцепилась в траву, поёрзала, отодвигаясь от края, и ноги под себя поджала от греха подальше. Завертела головой в надежде увидеть ночного брата, запоздало сообразила, что сам себя он видеть не может. И на реку смотреть перестал. Вместо этого уставился на спускавшийся к ней склон дальнего холма, с вершиной, больше похожей на утёс. Темнели пятна валунов, полоски деревьев вдоль границ скудных полей, косой клин соснового леса. А над всем этим, на самом верху крепость, ещё освещённая закатным солнцем. Так ясно, что, казалось, можно разглядеть каждый камешек.
– Это и есть Верховец, – сообщил ночной брат. – Сам-то город, как положено, ниже крепости, с той стороны холма к реке спускается. В этом месте Верхова в Либаву впадает. Город большой, уже давно и за Верхову переполз. Три моста у них. Гордятся ими страшно. Строить было трудно, Верхова бурная, опоры не вобьёшь. На цепях мосты висят, сами себя держат.
– Как это?
– Доберёмся – всё покажу. А ещё там церковь такая есть, на скале над водой, со стороны смотришь – будто в воздухе парит. Когда её строили, берег осыпаться начал. Пришлось сваи и распорки в скалу забивать. Так и стоит на сваях.
– Мне в церковь ходу нет, – на всякий случай напомнила Арлетта, – шпильманы все прокляты.
– Ну, видишь, как славно складывается. Ты проклята, я проклят. Вот вместе и сходим.
– А на что тебе церковь?
– Жениться хочу.
– Чего?
Арлетта фыркнула, стараясь скрепиться, и всё-таки не удержалась. Перестать смеяться оказалось не так-то просто.
– Куда тебе жениться? У тебя же ни кола, ни двора. Хромой. Страшный. Да ещё ловят тебя все кому не лень. – Подумала и добавила: – Ты же с нами хотел. Теперь не хочешь?
И как-то грустно стало. Закатный луч над крепостью померк. Туман затопил реку, поднялся до самого обрыва. Сыро. Холодно.
– Злая ты. Ещё мелкая, а уже такая злющая. Что с тобой дальше-то будет?
Картинка погасла. Судя по шороху, ночной брат лёг на спину. Опять, наверное, в небо смотрит. А в небе нет ничего. Сплошной туман.
– Не лежи на земле, – сказала Арлетта, – ногу застудишь. Пойдём лучше дружка твоего на ночь устроим.
Глава 20
Ночь прошла спокойно. Бенедикт заявился только к полудню, хмурый и деловитый.
– Завтра работать. Всё устроено.
Арлетта пообнималась с Фердинандом, как и следовало после разлуки, запрягла его в повозку, и поехали. Неудачливого разбойника оставили досыпать на костровище. Он уже ворочался, норовил очнуться, но пока не получалось. Бенедикт хотел было тихой сапой увести и роскошного разбойничьего коня, до сих пор привязанного к повозке. Трава в этом месте была ободрана, кусты обкусаны, земля изрыта копытами, будто её под огород вспахали. Ночной брат коня уводить не позволил. Мол, я эту тварь знаю, совладать может лишь хозяин. Не только продать не удастся, но даже до города довести не получится. Поэтому бешеного зверя, рвавшегося объясниться с брезгливо пофыркивавшим Фердинандом, наскоро привязали к ближайшему кусту и оставили дожидаться пробуждения хозяина. Сами же вернули повозку на дорогу и ни шатко ни валко потянулись всё вверх и вверх, к стенам и башням Верховца.
Городских ворот достигли уже к вечеру, так что времени идти глядеть на мосты и знаменитую церковь не осталось. Не было его и на другой день. Ни времени, ни сил. Канат натянули между домами над торговой площадью. Торг был оживлённый, доход хороший, работали с утра до вечера. Тащиться куда-то, чтобы полюбоваться на какие-то старые развалины, Арлетте совсем не хотелось. Ужин как-то ухитрялась готовить, и на том спасибо. И снова ночной брат был её глазами, а она – его костылём. Вместе ходили за покупками, пробираясь по скользким от грязи булыжникам, которыми в незапамятные времена был вымощен местный торг. Арлетта никак не могла приноровиться, то и дело спотыкалась и всё думала, как это будет потом. Вот уйдёт он, непонятный, опасный, вечная угроза для тех, кто рядом. Женится там, на ком хотел, или ногу вылечит, или убьют его, или схватят.
Ну и что. Ну и подумаешь. Всё будет как раньше. Раньше, надо признать, было не очень весело. И гнилой товар могли подсунуть, и обмануть при расчёте, и ходить приходилось по стеночке, беспрерывно считая шаги, и толкали её все кому не лень, и ругали – а при нём худого слова сказать не смеют. Не будет горячей руки на плече, тонкого запаха лесной мяты, разговоров, песенок, ярких картинок, которые можно увидеть чужими глазами. Но это пустяки. Есть у неё Бенедикт, и больше им никто не нужен. Бенедикт же любит её. Вот, поглядел, как она ноги бьёт на здешних корявых мостовых, и башмаки купил. Обещал и купил. Великоваты немного и, кажется, не новые, но зато целые, каши не просят. Арлетта долго держала их на коленях, все складочки огладила, каждый шовчик ощупала. Шутка ли, подарок от Бенедикта. Правда, самого Бенедикта, как всегда, не было. Но зато вернулся исчезнувший сразу после ужина ночной брат и тоже преподнёс подарок.
– Вот, держи, добыл по случаю.
Вложил в руку флакончик для притираний. Однажды, когда они жили в замке, Арлетте давали поиграть с такими. Только пустыми, конечно. А этот был холодный, тяжёленький, наполненный до пробки, так что даже не булькало.
Арлетта расцвела. Духи. Настоящий подарок от кавалера. Сразу захотела вытянуть притёртую стеклянную пробку, понюхать, чем пахнет. Но кавалер её руки удержал.
– Подожди.
– Чего ждать-то? Бала? Это ты по королевским балам танцуешь, а меня не пригласят. Я только понюхаю.
– Это не духи.
– А что?
– Ласточкины слёзы.
– Ласточки плачут? – Арлетта осторожно провела пальцем по покрывавшему флакон сложному узору. Что это? Цветок или птица? Но ночному брату её легкомыслие не понравилось.
– Ничего ты не смыслишь, – торжественно объявил он, – умные люди дознались и в учёных книгах сказано: если ослепнут у ласточки птенцы, то летит она в места глухие, пустынные, находит там некую траву, которую знает, уносит её и прикладывает к глазам птенцов, а сама слёзы льёт и печалится. А птенцы от той слёзы да от той травы прозревают.
– Что? – прошептала Арлетта.
– Видеть начинают, – рассердился ночной брат, – ты слушаешь или нет? Знающие люди, не тебе чета, ту траву со слезами собирают и делают зелье.
– А как же птенцы? – испугалась Арлетта.
– Да ласточки шустрые, ещё принесут, – утешил её ночной брат, – в общем, делаешь так. Каждый вечер смачиваешь этим зельем чистую тряпицу, кладёшь на глаза и думаешь о хорошем.