Мария Герус – Слепая бабочка (страница 45)

– Примерить надо, – сквозь зубы процедила канатная плясунья. Этот, за спиной, ничего не ответил. Лишь волосы на макушке слегка шевелились от чужого дыхания. Близко подошёл, гад. Ну ладно. Не глядя, Арлетта хлестнула сплетённой одуванчиковой полосой назад и наискосок. Судя по звуку, попала-таки этому по лицу, не промахнулась. И сразу же, развернувшись на левой ноге, впечатала правую пятку примерно туда, где у невидимого вражины должно находиться ухо. Получай, гад. Мартелло, удар-молот. Часть беспощадной баллата-морте.

Не стоит дрыгать ногами, ночуя на крыше повозки. Арлетта рыбкой слетела вниз. Упасть, как всегда, не дал Бенедикт. Поймал, поставил на ноги, встряхнул за плечи.

– Дура… А если б меня тут не было?

– Да что, я ж ничего такого… Просто спала.

– Не сметь больше там спать.

– Да я…

Арлетта знала – от могучей Бенедиктовой хватки на плечах теперь будут синяки. Видеть она их не увидит, но публика может заметить. Да и болеть будут долго.

– Как я без тебя? – глухо, через силу выговорил Бенедикт.

Ну, за такое и боль потерпеть не жалко. Любит ведь, только не говорит никогда.

– Ноги переломаешь – чем жить будем?

– Если ты её щас придушишь, тоже жить будет нечем, – вяло заметил выползший из повозки ночной брат.

Бенедикт плюнул и ушёл, наверное, кормить Фердинанда.

– А какой я нынче сон видел, – зевая, протянул ночной брат. – Вот представь. Цветущий луг, красивая девушка. Я ей говорю – сплети мне венок. Честное слово, ничего не сделал, только веночек попросил. А она как заорёт дурным голосом, как врежет мне ногой с разворота. Тут-то я и проснулся в холодном поту. Не знаешь, к чему бы это?

– К тому, – рявкнула злая, как весенний медведь, Арлетта, – нечего в моих снах топтаться!

– Вообще-то это был мой сон, – с достоинством ответствовал ночной брат.

– Почему это твой?!

– Ты меня там видела?

– Не…

– Во-от! Во сне никто себя со стороны не видит. Значит, сон мой.

– Я не ведьма! Чужие сны подсматривать не умею!

– А у меня теперь фингал. И ухо болит.

– Врёшь!

На этом месте заявился Бенедикт с Фердинандом в поводу и, ворча, принялся его запрягать.

– Надо Макса разбудить, – сказала Арлетта.

– Но-у, – протянул Бенедикт, – не поедет Макс.

– Почему?

– Старость не радость. Вещи его выгружайт.

Что ж. Лишняя обуза им не нужна. Дорога не терпит старых и слабых. Но сердце щемило. Даже в носу зачесалось.

– Пойду попрощаюсь.

– У-и, но недолго.

– Провожу, – сказал ночной брат, – тут с утра телег понаставили. Заплутаешь.

Арлетта фыркнула, но привычно подставила плечо. Раз с утра народ в трактир понаехал, поводырь наверняка потребуется.

В каморке, с вечера отведённой Максу, пахло скверно. Не только горелым маслом с трактирной кухни, но ещё кисловатым душком больного тела. Зрячие бы и не заметили, но Арлетта чуяла – с Максом сильно неладно.

– Оу, мон инфант, – тихо обрадовался он, – бабочка моя. Крылышки свои возьми. Починил я. Будут как новые.

Арлетта бросилась на голос, споткнулась, удачно рухнула на колени прямо перед тюфяком с неподвижным, как покойник, престидижитатором.

– Что с тобой, Макс?

– Да сам не пойму. В левую руку отдаёт, под рёбрами тянет. Дышать не могу. Езжайте далее без меня. Отлежусь, может, найду вас. Будет у нас труппа.

– Труппа Астлей, – поддакнула Арлетта, поглаживая холодную руку с чётко проступавшими старческими жилами.

– Часто так бывает? – резко спросил ночной брат.

– Так плохо – никогда.

– Значит, часто. Осели бы вы где-нибудь, господин волшебник. Худо в дороге помирать. Неуютно.

– Заткнись! – вскинулась Арлетта. – Тоже мне, лекарь. Не слушайте его, дяденька Макс. Много он понимает.

– Отчего же. Смыслю кое-что.

– Ага. Куда нож воткнуть да как повернуть, чтоб уж точно никто не встал.

– О да. Сие есть хирургия.

– Чего?

– Тонкая наука. Трактует, кого и как резать.

– И много тебе приходилось резать?

– Да немало.

– Тьфу.

Ночной брат, что с него взять.

– Кончай плеваться. Это неприлично. Лучше помоги сесть.

Плюхнулся рядом. Отобрал у Арлетты слабую Максову руку.

– Спустись, попроси у хозяина горячей водички, а ещё нужен мёд, мускатный орех, кардамон и тёртая редька. Правильных трав взять негде, так хоть это.

Трудно ослушаться, когда ночной брат приказывает. Что он там делал, какой хирургией или колдовством занимался, неизвестно. Но польза какая-никакая получилась, может, от питья, а может, от колдовства. Макс задышал глубже, расслабился и заругался по-фряжски, забеспокоился, как бы его бесценные ширмы и ящики не пропали.

– Эй, – раздался со двора грозный вопль Бенедикта, – полчаса уже возитесь. Едем, а то в поле ночевать придётся.

– Allez, – сказал Макс, – прощай, бабочка.

– Оревуар, – всхлипнула Арлетта и расцеловала Макса. Щёки у него были холодные, влажные, жёсткие от щетины.

Позвали Фиделио, который ошивался за кухней, пытаясь доказать стряпухам, какая он милая собачка, и двинулись дальше, в город-крепость Верховец.

Свидятся ли ещё с Великолепным Максом? Кто знает. Как дорога ляжет.

Дороги, дороги. Сколько их было, сколько ещё будет. Скользкая, разбитая глина, тряский щебень, вязкий песок, мягкая травяная колея. Арлетта умела различать их по стуку колёс, покачиванию повозки, скрипу и тряске. А ещё по вкусу и запаху.

– У каждой дороги свой вкус, – сказала она вслух, раскачиваясь на козлах рядом с ночным братом, который, кажется, навсегда отнял у неё вожжи.

– Вкус? – удивился он. – Песок надо жевать, булыжник на зуб пробовать?

– Я не с тобой разговариваю, – отрезала Арлетта, но потом сжалилась, решила просветить неразумного: – Вот смотри: на песчаной дороге пыль плотная, тяжёлая, аж на зубах хрустит, а когда по глине засохшей да колёсами разбитой едешь, пыль мелкая, противная, никуда от неё не деться, сама в нос и рот лезет. Лучше всего старая травяная колея. Пахнет лесом и сеном. И вкус кисленький, как лесная ягода. Смеёшься?

– Нет.