Мария Герус – Слепая бабочка (страница 33)

– Ага, – сказала Арлетта, села на сундук и задумалась. – А ведь это не вор, слышь, Фиделио, не вор, а совсем даже наоборот. Обложили ночного брата. Улики ищут.

«Четыреста гульденов. За десять дней вдвое награду увеличили. С ума сойти. Ведь если к тем деньгам, что мы уже собрали, добавить эти четыреста, и на дом хватит, и на господскую карету, и на мебель останется. И ездить больше не придётся. Никуда. Никогда. Никаких тряских дорог, никакой грязи, никаких разбойников. Не придётся больше терпеть и мучиться. Конечно, шпильман вору первый друг, да только есть и иная мудрость. Своя рубашка ближе к телу. И всего-то надо – выдать опасного колдуна-двоедушника. Можно сказать, доброе дело сделать».

Шею холодило что-то. Нитка стеклянных бус. Арлетта осторожно сняла их, положила рядом, покатала по сундуку. Что-то холодно стало. Зябко.

В своём доме непременно надо такой порядок завести, чтоб всегда тепло было. Угля и дров чтобы вволю. Одежды накупить мягкой, свободной, и башмаки новые, обязательно на заказ, точно по ноге, чтоб нигде не давило, не тёрло. А по дому можно босиком ходить, постелить повсюду ковры, пушистые, тёплые, чтобы нога тонула. И занавески длинные, плотные, от пола до потолка, чтоб без сквозняков. А снаружи ставни устроить, чтоб уж наверняка никакого беспокойства. Ни от кого.

Раздался знакомый скрип костылей. Фиделио тявкнул и заколотил хвостом по полу.

– Арлетта? Спишь?

– Сплю, – отозвалась Арлетта и, как могла, бесшумно шмыгнула за занавеску. Ночной брат, он же колдун-двоедушник, завозился, влез в повозку, растянулся на полу. Звякнули стеклянные кругляшки.

– Что, бусы разонравились?

– Нет, – шепнула Арлетта.

– А чего? Обидел кто?

– Нет. Спать хочу.

– А… Ага… Та-ак.

– Что?

– Ничего. Спи, бабочка. Летние ночи коротки.

– Завтра утром к гадалке меня проводишь? Говорят, хорошая гадалка, правильная.

– Провожу. Почему бы нет.

Голос у него какой-то… Только что дразнился, насмешничал и вдруг… будто горькой полыни наелся.

Фиделио влез на постель, завозился, устраиваясь, лизнул хозяйку в щеку. Мол, спать давай, нечего тут. Но глупая хозяйка сидела на полу, привалившись спиной к койке, и упорно смотрела в темноту.

– Какие у тебя глаза?

Честное слово, не хотела она с ним говорить. Само сказалось.

– Какая разница? – устало удивился ночной брат. – Ну, голубые.

Тихий равнодушный ответ из дальних далей, заросших сухой полынью. Сказал и замолк. Даже дыхания не слышно. Молчит и молчит. Только Фиделио пыхтит над ухом.

– Кто ты? – ляпнула Арлетта.

– Ночной брат. А ещё оборотень, колдун, упырь и мертвец ходячий.

А про двоедушника ничего не сказал. Не слушай его. Не говори с ним. Заморочит, заколдует, помешает правильно думать. «Сам себе не поможешь, – говаривал Бенедикт, – никто тебе не поможет. Сам себя не любишь, никто тебя не полюбит». Настоящая удача выпадает раз в жизни. Надо хватать её, хватать за хвост, как Фиделио, пока не поздно. И тогда всё сбудется: дом, экипаж, хорошей еды вволю. Чего ещё человеку надо?

– Почему тебя ловят? Что ты сделал?

Вот длинный язык. Что ж тебе неймётся, канатная плясунья? Ведь решила уже. Правильно решила.

Ночной брат шевельнулся, помолчал, но всё же ответил:

– Спроси лучше, чего я не сделал.

– Чего ты не сделал?

– Не остался. Сбежал. Себя пожалел. Теперь и хотел бы вернуться, да нельзя.

– Почему?

– Будут пытать, а потом убьют.

– Почему убьют?

– Не знаю. Обещали наградить и отпустить.

– А на самом деле?

– Наградили. Отпустили. А потом засаду устроили.

Полынная горечь, степная жестокая жажда, безжалостно раздирающая сухой рот.

Хлопнуло полотно крыши. Зашелестела липа. Зазвенели медные пластинки над палаткой гадалки. Должно быть, перед ранним июньским восходом поднимался утренний ветер.

– Спишь? – шёпотом спросила Арлетта и услышала в ответ:

– Сплю.

– А ты… – начала было она и запнулась. Ну давай же, дуралей, колдуй, ворожи. Делай что-нибудь, чтоб я передумала. – Спой мне, – вырвалось у неё, – спой что-нибудь такое, за что в болотах топят и на костре жгут.

А он взял и ничего не ответил. Молчит, как пень. И ведь слышно, что не спит. Дышит неровно. Но молчит. Значит, так ему и надо. Потерпеть до завтра, завтра прямо с утра к гадалке, и дело с концом. Много денег и новая жизнь. Новая, счастливая, в которой можно сидеть за одним столом с важными господами, а плясать на балу – только для удовольствия. А лучше совсем не плясать.

– Гут нахт. Шла-афен. Спа-ать.

Повозка качнулась, принимая Бенедикта, трезвого, но сонного и ворчливого.

«Пёсья кровь!» – подумала Арлетта и бросилась, как в слепой прыжок без плаща и страховки.

– Некогда спать! Запрягать надо.

«Ой! Куда ж это меня несёт?! Зачем?! Зачем?! Зачем?!!»

– Чё, сей минут? А дньём нельзя-а-а?

– Сейчас! – Арлетта налетела на вялого Бенедикта, зашептала торопливо, на ходу соображая, как убедить его быстро и надёжно, – вечером к нам влезли, обшарили тут всё.

Бенедикт тут же проснулся и задал самый важный вопрос:

– Деньги?

– Не нашли. Поехали, пока чего похуже не случилось.

– Верно. Апсольман. Петит клеве гёл. Уи, я пошёл за лошадь.

А ночной брат всё молчал. Ничего не сказал, ни за, ни против. Но упряжь разобрал живо и запрягать помог.

Городской стены с воротами в Чернопенье не было. Так что развернулись по сырому лугу, мягко покачиваясь, выбрались на дорогу. Покатили потихоньку. Фердинанд хорошо отдохнул, шёл бодро. Фиделио высунул морду, с удовольствием принюхивался к свежим дорожным запахам. Арлетта взобралась на постель, пнула его, чтоб потеснился, уткнулась лицом в собачью шерсть и заплакала. Представила все будущие лиги, мили и вёрсты, все часы и дни бесконечной работы. Лизнула старую мозоль от шеста и заплакала ещё пуще. Так бы и плакала до самого Верховца, если б не бешеный, настигающий стук копыт.

Глава 14

– Стойте! Тпру! Стоять!

«Ну вот, – шмыгнув носом, подумала Арлетта, – сделала глупость – получай. Теперь не только награду не дадут, но ещё и в сообщники запишут».

Слабая надежда, что, может, это простые разбойники, быстро увяла. Всадники, плотным кольцом окружившие повозку, бренчали и звякали, как воз с медной посудой. Кирасы, наколенники, солдатские шпоры и куча всякого оружия. Стражники или солдаты. Много. Больше десятка. Гораздо больше. Неужто целую армию за ночным братом послали? Ну да, так и есть.

– Вы фигляры, что в Чернопенье представляли?

– Уи, – выдохнул Бенедикт, и Арлетта поняла, что он сильно напуган.

– Там многие представляли, – нахально, с растяжечкой, сказал ночной брат. Этот будет драться. Драться, пока не убьют.

«Ни за что не вылезу, – упрямо подумала канатная плясунья, – буду сидеть тут, и пусть они там хоть все друг друга поубивают».

– Эти? – спросил некий солидный, весьма уверенный голос.