Мария Галина – Время жестоких снов (страница 44)

Он запнулся чуток, вспомнив, что намедни, проходя мимо корчмы, услыхал, как Ортиль с Валигорой хвастались старыми подвигами – грабежами и убийством купцов, которые они учиняли подле мостика через Глотку. И как, увидав его, вскочили оба из-за столиков и уважительно приветствовали, пряча за спинами кости для игры и кружки с пивком, приправленным для большей крепости спихранской водкой.

– Ну, в любом случае природа их к набожности склоняет, пусть тела все еще слабы и ко греху привычны, – добавил он неохотно, будучи человеком правдивым и честным, как мало кто. – Но клянусь, не станут они тебя ненавидеть. Хватит и того, чтобы ты при людях отреклась от мерзости и к женским добродетелям вернулась. Скоренько найдутся и для тебя какое занятие, да крыша над головой, да пищи чуток. И меж людьми добрая слава. Такоже в Вильжинской долине и землицы достаточно, что со времен наезда последнего под паром стоит, сорняками да тернием поросши. Довольно ее будет, чтоб для тебя надел какой выкроить. А поскольку молода ты и приятственна с лица, то, может, и мужа себе честного сыщешь, дитяток ему рожать будешь, еду варить, за скотинкой приглядывать…

Женка прислушивалась к его ораторству, склонив голову к плечу и со странным выражением на лице. Потом рассмеялась. Без злости, теплым горловым смехом. А после наклонилась над Канюком, который в своей накрахмаленной, под шею застегнутой ночной рубахе все еще сидел под пуховой периной, твердо опершись о стопку подушек, и, прежде чем он хоть что-то успел сделать, поцеловала прямо в губы.

– Что за чудо к нам в Вильжинскую долину попало! – сказала она, забавляясь его смущением. – Реже, чем единорог, и куда пугливей. Честный и набожный настоятель. Пусть и простец слегка, пусть и мира не знающий. Но признаться следует, что про одну вещь вы верно припомнили. Из-за скотинки своей я пришла.

– Скотинки? – повторил оторопевший Канюк.

– Верно, скотинки. – Женка вновь миленько улыбнулась. – А точнее – из-за кошки. Кошку вы мне, ваше преподобие, баламутите, вот что! Последнее время я ее едва видывала, разве перед рассветом приходит нажраться, но не ночью, поскольку на запечье у вас вылеживается. Хозяйства не стережет, людей не морочит, зла не отгоняет. Маники так раззадорились, что в прошлое воскресенье полночи у меня в огороде танцевали, полынь да белену на корню вытоптавши. Селяне наглеют, не далее как вчерась я и сама одного парнягу обнаружила, который в камышах за мной подглядывал. Ну, этот-то не скоро еще на баб посмотрит, – добавила она мстительно, да так, что у Канюка аж мурашки поползли по телу. – Разве только бельмо ему с глаза пред статуями отмолите. Потому, сами понимаете, дальше так быть не может!

– Прости, добрая женщина, – сумел наконец пробормотать Канюк, – но я вашу кошку в жизни не видывал.

– Так вот вам думается? – Черноволосая аж задохнулась от возмущения и принялась перечислять на пальцах. – А кто ночницу придушил, что под стрехой у вас едва ли не поселилась? Кто кобольдов со старой мельницы привел, чтобы по хозяйству вам помогали? Кто гномов, да моих при том, мною же в очаге выкормленных, – добавила она в сердцах, – на ваш хлеб-соль приманил, чтобы коням гривы заплетали да молоко от скисания хранили? Кто вас тут еженощно стережет да от проклятия обороняет? Ведь не аббат же монастырский, да не статуи ваши, а только кошка моя! Моя собственная, на декоктах магических взращенная и выкормленная, поскольку ж ведмина кошка не может быть задохликом, а должна быть наоборот – тварью сильной, страшной и яростной! – вздернула она голову, и серебряные серьги ее громко звякнули.

Канюк маленько подождал еще, удостоверяясь, что взрыв ярости миновал, а после успокаивающе положил ладонь на ее плечо – ибо никаким другим способом не сумел бы выразить свою заботу. Теперь-то он понимал, почему раньше не видывал ее в храме, однако не мог ничего более поделать для несчастной обезумевшей женщины. «Должно быть, из лесу пришла в ночную пору», – подумалось ему с печалью. Война до сих пор свирепствовала в Змиевых Горах, и в околицах по-прежнему пряталось немало народу, сбежавшего из сел, а то и дворцов дворянских, спасаясь от отрядов опьяненной кровью солдатни. Было меж ними немало женок, даже и благородного рода, что обезумели пред лицом виденных убийств да жестокостей; Канюк и сам, случалось, выносил им милостыню под стены аббатства, но ни одну не удавалось ни задержать надолго, ни тем более в разум привести. И все звучали в его ушах ужасающие крики светловолосой девицы, которая пришла к ним прошлой зимой. Шагала она по свежему снегу, почти нагая, в порванном платье, кого-то окликая – мужа ли, сына или брата, никогда он так и не узнал. Как не сумел догадаться, только ли бредит эта кудрявая женка о какой-то животинке.

– Кота твоего завтра поищем, – сказал он мягко. – Пока же поспи немного да отдохни. В темноте-то мы его всяко не найдем.

И принялся выкарабкиваться из кровати – а поскольку была она единственной в комнате, ему показалось неправильным оставаться в компании женщины в таких-то обстоятельствах, досыпать он намеревался в сарае.

– Вот всегда с вами одно и то же! – уперла руки в бока женка. – Только впустую языком молола – все как горохом о стену! Ни один по-доброму не слушает! – Тут она скрутилась как-то странно, скорчилась.

В комнате загрохотало, зашуршало по углам. Тени мелькнули по полу, ставни дернулись и распахнулись с глухим стуком.

На низком стульчике перед кроватью гневно куталась в платок бабка с лицом сморщенным и ссохшимся, будто грушка, на зиму над очагом сушеная; руки ее были искривлены от старости и покрыты голубыми венами. Канюк ахнул безголосо и наложил знак, отгоняющий зло, однако старуха отмахнулась и разгладила темную юбку, поднимавшуюся на добрых пол-локтя от земли над слоями накрахмаленного исподнего. Из-под платка, плотно завязанного под подбородком солидным узлом и надвинутого на лоб, смотрели на него прозрачные, янтарем горящие глаза ведьмы.

– Так вот оно и бывает, ежели человек с визитом пришел, – проворчала она, почесывая каблуком голень. – Только зелий ради вас зря потратила на несколько грошей. И чего ради, ежели оказались вы обычным нелюбезным маловером? Ну, довольно же! – пробормотала, видя, как тянется он к амулету. – Говорю ведь: по-соседски пришла, без злой мысли, и кривды вам никакой не умышляю. Только кошку свою хочу.

– Но я вам как на духу говорю, – слабо отозвался Канюк, – что кошки вашей в избе не держу.

– Да я знаю, – улыбнулась она куда как скверно. – Примани вы ее специально, и разговор другим бы вышел. Я-то женщина слабая да ласковая – хоть к ранам прикладывай, но своего красть не позволю. Вот уж нет! Потому-то я по-доброму к согласию с вами прийти пытаюсь. Вы ведь в любом случае со скотинки этой никакой пользы не поимеете. Да и не думайте, что ей у меня обида какая причиняется, – ткнула она в него кривым пальцем, а бородавка на кончике носа ее опасно закачалась. – И логово у нее на запечье обустроено, и мышей в подвале порядком, и сливки с утренней дойки всякий день свежие. От ветрености только да мне назло она подобные выходки учиняет, на позор меня выставляет. Потому как, представьте себе, каковы начались бы меж людей смех да издевки, разойдись весть, что ведьмина кошка к пробсту гоняет, словно ей на хвост кто соли насыпал?

– Но чего ж ей здесь искать? – Канюк беспомощно покачал головой. – У меня и нет ничего, ни золота, ни скарба какого, ни одежд приличных. Сам в хате живу, в спокойствии, время в молитвах да благочестивых размышлениях провожу…

– Да откуда ж знать, что животинке в башку втемяшится? – философически произнесла ведьма. – Хватит и того, что вы для нее достаточно милы. Чему я вовсе не против, да и люди сказывают, что человек вы добрый и к гостям учтивый. Я ведь говорила уже, что противу вас ничего не имею, но и себя порочить не позволю. Вы – согласно обычаю в храме молитвы правьте, селян от греха наставляйте, поскольку народец у нас в Вильжинской долине неспокойный, к пьянству, грабежу да тунеядству привычный. Поля надобно будет от вредителей освятить, утопцев в речке ладаном попугать, женкам с амвона пригрозить, чтобы, коль уж набожно жить не могут, хоть бы с оглядкой развратничали.

Канюк аж оторопел, слушая, как итожится его духовное служение вильжинскому люду, однако ж ничего не сказал. Просто не было у него на это сил.

– Только сами вы в лес далеко не заходите, – поучала его ведьма, – поскольку чащоба здесь непролазная, боболаки там сидят да разбойнички на дорогах озоруют. И не вкладывайте людям в головы никаких бредней об огне да ведьмобойстве, иначе терпение мое скоренько иссякнет. Ну, заболтались мы, как я погляжу, – она поднялась и снова разгладила юбку, – а мне пора уж. Бывайте, а как кошку мою приметите, так ради вашей же безопасности прочь гоните. Камнями. А, чуть не забыла! – бросила уже отходя. – Как с сенокосом управитесь, поторопите селян, дабы крыши подправили, зима-то раньше настанет и не скоро отпустит. Слишком людишки расслабились, как прошлого настоятеля-то не стало.

Канюк в отупении кивнул, но ведьма была уже в дверях. На пороге крутанулась еще раз в полосе лунного света и вновь оборотилась красивой черноволосой девицей. Видел он, как, покачивая бедрами, идет она меж рядами яблонек к толстенной жерди, прислоненной к стене конюшни. Потом уселась на нее верхом, высоко – до чрезвычайности – подобравши юбки.