Мария Галина – Время жестоких снов (страница 40)

Кошка Ведьмы никогда после не бросалась на Бабусю Ягодку. Даже когда поняла, что заклинание не позволяет ей сбежать из Вильжинской долины, и сколько бы ночей она ни бродила по окрестным горам, на рассвете неминуемо возвращалась, валясь с ног от усталости, на порог домика Бабуси. Кошка знала, что ведьма больше ее, сильнее и куда злобней. Она научилась испытывать к ней эдакое невольное уважение, поэтому они обычно не становились друг у дружки на пути. Зато всех прочих созданий, не исключая селян и козлов, которые время от времени появлялись на подворье, она преследовала и мучила без всякого милосердия. Ведь она была Кошкой Ведьмы и знала свои обязанности.

Сиживали они с Бабусей Ягодкой в противоположных углах комнаты – ведьма в плетеном кресле, на подушках из линялого алого бархата, кошка же – на печи, на коврике, сплетенном из шерстяных лоскутов. В очаге потрескивал огонь, а их внимательные прищуренные взгляды время от времени оценивающе встречались над пламенем. Некоторым образом были они похожи: обе грязные, вредные и недолюбливавшие чужаков. Бабуся даже испытывала своеобразную гордость, когда находила в подвале труп очередного василиска, припрятанного на случай голодной зимы, или спотыкалась о трех огненных кобольдов со свернутыми шеями, которые, будто мыши, лежали на пороге аккуратным рядком. Любила, когда посреди ночи будил ее плаксивый скулеж сельского пса или вопль вора, пытавшегося незаметно проскользнуть на ведьмино подворье. Только сырыми вечерами вспоминала она порой о старом котяре, который вежливо спал в ногах кровати, чтобы ведьма могла греть озябшие стопы, – а приняв человечий облик, творил под периной и иные штуки, от воспоминания о которых у Бабуси приливала к лицу кровь, хоть и была она женщиной опытной. Кошка Ведьмы же оставалась в неведении о старушкиных воспоминаниях и тоске.

Сейчас Кошка направлялась к селу узкой тропинкой между гречихой, лопухами и буйно разросшейся крапивой, наводя ужас на воробьев, что привычно принимали ванны в нагретой пыли. Даже большой полосатый котяра дочки мельника при виде нее дал деру с сухой вербы, где сидел в засаде на особенно звонкого жаворонка. Впрочем, ни один сельский кот с Кошкой Ведьмы равняться не мог, ибо на магических наливках Бабуси та поправилась и подросла безмерно – так что селянам была она теперь чуть не по колено, – и клыки отрастила, как у лесного кота. И хотя вокруг Кошки Ведьмы вился притягательный романтический запах, а солнышко пригревало ласково, котяре мысль об амурах даже в голову не пришла. И это при том, что был он страшным забиякой, потерял левое ухо в ночных драках и до того, как лиходеи опустошили Долину, не пропускал даже кошечку Висенки, мелкое златоокое созданьице с длинной пепельной шерстью, которую оберегали в усадьбе, как драгоценную реликвию, – да и стоила она почти столько, сколько стельная коровка. Но с Кошкой Ведьмы все было иначе. Правду сказать, он охотней стал бы подбивать клинья к самой Бабусе Ягодке.

Ретирада его польстила Кошке Ведьмы. Она мимоходом закогтила молодого скворца, хрупнув тонкими косточками в мощных зубищах. Не замедлив шаг, отряхнула с усов темные перышки, лениво потянулась. В высохшей траве звенели, как ошалелые, кузнечики, где-то вдали меланхолично побекивали овцы, и воздух подрагивал от жары. Перед сельскими воротами киска задержалась и сосредоточенно поточила когти о ствол кривой ивы, на которой селяне подвесили малую молельню с плоской крышей – излюбленное место отдыха здешних котов. Ей пока не хотелось гонять зеленоножек, не до вечера, когда жара чуток спадет, а куры одуреют от подступающей темноты. Она согнала двух пестрых котеек весеннего помета, слишком глупых, чтоб понимать: подобной знаменитости место надлежит уступать незамедлительно, – и удобненько улеглась на крыше часовенки. Открывался ей отсюда прекрасный вид на тракт и сельскую площадь, украшенную парой диких грушек и тремя обомшелыми сливами.

Перед входом в храм громко шумела стайка баб, но Кошка Ведьмы прислушивалась не к ним. Пока свежие сливки чудесным образом появлялись на рассвете у порога ведьминой избы и пока было кому прыгать на спину с придорожной вербы, Кошке не было дела до сельских дрязг. Не то чтобы она не понимала, какого труда стоило Бабусе Ягодке согнать наново селян после последнего нападения разбойников. И конечно, она прекрасно помнила, как они вылущивали из чащобы недобитков – баб и овец, блеющих на один голос. Помнила она и то, как они с Ведьмой таились вместе на горных тропках, выслеживая одиноких головорезов, странствующих торговцев и всякую свободную мелочевку из тех, кого можно было волшебным образом завлечь в Вильжинскую долину и приставить к селянскому ремеслу. Даже теперь, вольготно раскинувшись на крыше часовенки, Кошка Ведьмы узнала чернобородого мужика с секирой на плече. До недавних пор знавали его в долинах пониже аббатства Цион Церена под именем Валигоры, поскольку имел он обыкновение с огромной, утыканной камнями палицей устраивать там засады на купцов и ломать кости тем, кто не желал щедро оплатить переход через мост. И никто не ведал, каким таким способом Бабуся Ягодка умудрилась очаровать его и завлечь в Вильжинскую долину.

А поскольку все, казалось, шло своим чередом, Кошка Ведьмы задремала на солнышке, осторожно, с приоткрытым левым глазом, прислушиваясь, не грядет ли какой скандал. Ибо Кошка Ведьмы чрезвычайно любила, когда селяне сшибались грудь в грудь, и с запалом бросалась тогда в самую гущу сраженья, царапая и кусая любого, кто попадал ей под лапу. Однако ж селянство хорошо знало обычаи ведьмовской твари и следило внимательно – едва заметив ее, вылеживающуюся на крыше часовенки, бабы поспешно подобрали юбки и с писком кинулись в храм, подперши для верности дверь изнутри толстой доской. И лишь под вечер, когда крестьянство потянулось с сенокоса, Кошка Ведьмы несколько оживилась и, притаившись в тени сучьев, принялась высматривать подходящую жертву. Весьма любила она вцепиться когтями в кудрявый чуб Ослуха, щербатого дезертира из войска ясновельможного господина князя; Бабуся Ягодка повстречала оного дезертира, когда тот крал яйца из сельских курятников. И Кошка уж стала готовиться к прыжку на оного несчастного, когда из-за холма донеслось до нее резвое тарахтенье колес. Кошка Ведьмы зашипела: запах этот был ей незнаком, да и ни одна из селянских телег так не тарахтела. Не понравилось ей это скрипенье, и запах кучера вкупе с глуповатым пофыркиванием коня не понравились. И едва повозка подкатилась наконец под иву, Кошка Ведьмы с радостным мявом и выпущенными, словно серпы, когтями прыгнула прямехонько на спину вознице.

Ор Канюка слыхать было аж в домике ведьмы посреди леса – Бабуся Ягодка, которая как раз знакомила на сеновале зваецкого наемника с прелестями сельской жизни, запрокинула голову и вздохнула довольно, что зваец ошибочно счел признанием своих любовных умений. Стайка ворон с граем взлетела из растущих у кладбища буков, перечеркнув все усилия рыжего мельникова кота, который от полудня терпеливо там сидел в засаде. В корчме Ослух поперхнулся пивом и на всякий случай обеими руками прикрыл вихры, в очередной раз малодушно размышляя, не побрить ли башку. Также и среди бабского войска, наглухо забаррикадировавшегося в храме, возникло немалое волнение. Отважнейшая из женок, сельская распутница, осторожно отодвинула доску и выглянула наружу.

Со стороны тракта к ним мчалась телега, запряженная резвым гнедком; за телегой, отчаянно мыча и блея, бежали яловая телка и пара коз, крепко-накрепко привязанные к возу. Возница же истово погонял, истошно вопя и бессмысленно размахивая руками. На загривке его, вцепившись четырьмя лапами в темную попону, сидела здоровенная рыжая кошка, казавшаяся до странного спокойной, чтобы не сказать – довольной собою. Когда телега вкатилась на площадь и заложила круг у колодца, кошка грациозно соскочила и, задрав хвост, двинулась вниз, к ручью. Мужчина не сразу это заметил и еще некоторое время бегал без памяти, призывая на помощь всех богов и чертя в воздухе знаки, отгоняющие зло. Наконец он остановился у колодезного ворота, тяжело дыша и осматриваясь налитыми кровью глазами.

Сельская распутница меж тем перехватила гнедка и принялась успокаивать, похлопывая по шее, профессиональным взглядом из-за конского хребта оценивая прибывшего. Был он высок, по-городскому худощав, но она решила, что на сельском прокорме он быстро отъестся и наберет вес; молодой, но не слишком, что тоже утешило, поскольку молокососы всегда создавали проблемы. Черт лица она не могла должным образом оценить из-за крови, размазанной в битве с Кошкой Ведьмы. Но мужчина был выбрит по-господски, гладенько, и ей показалось, что она заметила четыре серьезные царапины на левой щеке, где проехались кошкины когти. «Ну а что это был бы за парень без шрамов на морде», – подумала она, все еще бесстыдно наблюдая за тем, как чужак развязывает под шеей потрепанный плащ. Волосы у него были светлые, растрепанные и окровавленные, но густые и не свалявшиеся, карие глаза с таким испугом постреливали во все стороны, что сельскую распутницу охватило неожиданное желание обнять и утешить – лучше всего на лужку за руинами мельницы Бетки, где селяне уже собрали скошенное сено в скирды.