Мария Галина – Время жестоких снов (страница 37)
Графика – словно картинка из компьютерной игры: сражение окровавленных мужчины и женщины посреди руин города. Голый по пояс мужик, седой татуированный крепыш, ждал с ножом атакующую – молодую девушку, которая прыгала на него, пытаясь отрубить мужику голову двуручной катаной.
Я даже застонал от неожиданности и страха. Знал эти татуировки и знал эти веснушки на лице девушки. Монитор и стена за ней пошли волнами. Я вытер слезы. Мариуш, что ты хочешь сказать?
Тогда в комнату заглянула мать. Сразу поняла: что-то не так. Настолько спокойно, насколько сумел, я приказал ей сваливать. Что-то в моем голосе заставило ее послушаться. Хлопнула входная дверь, о матери можно было не думать. Я закрыл картинку, удалил ее с диска.
Взглянул в окно на башню. Людей под подъездом было меньше, а те, что стояли, делали вид, будто ничего не происходит. Я поглядывал на них, на первые жертвы, пытаясь справиться с тошнотой. Во рту стоял жирный вкус зародыша. Я не мог рассмотреть в небесах наши машины. Не мог дозвониться отцу. Пытался каждые две минуты, но постоянно слышал ответ о несуществующем номере. И это беспокоило еще сильнее, поскольку мне столько всего нужно было ему рассказать.
И тогда – звонок в дверь. Волна облегчения, словно вылитое на голову ведро воды. Он пришел за мной!
Я открыл дверь и замер.
– Привет, – сказала Дагмара. Сколола волосы, впервые.
Я смотрел на нее. Она неуверенно улыбнулась.
– Ты думал, я не приду.
Есть ли у меня на лице кровь? Это уже не имело значения.
– Нет, – прохрипел я и откашлялся. – То есть… – Я не знал, что сказать. – Входи. Пожалуйста.
Теперь я знаю, что это прозвучало как просьба о помощи.
Я видел, что она колеблется. До сих пор я спрашиваю себя, что было бы, сделай она тогда правильный выбор. Но Дагмара была слишком молодой, слишком глупой и слишком доброй.
Пожалела, едва вошла ко мне в комнату. Я почувствовал, как там воняет. Воняет безумием. Войной. Я остался на пороге.
Добро пожаловать на фронт, детка.
– Лукаш…
– У меня есть…
Голоса наши прозвучали одновременно. Миг тишины, наполненный звуком сирен. Она машинально сделала шаг назад. Была босиком. Наступила на кровь на ковре.
– Знаешь, я все-таки…
– Дагмара, хочу тебя попросить. – Мы снова начали говорить одновременно. Но на этот раз я решил закончить. – Можешь найти в инете ту заметку, о которой ты говорила?
Она заколебалась, но кивнула. Она все время нервно отирала стопу о чистую часть ковра. Что характерно, она пришла без часов, без блокера чудеси. Наконец она медленно склонилась над клавиатурой на столе, стараясь, чтобы я оказался рядом, а не за спиной.
Когда она открыла браузер, зазвонил мой телефон. Номер не определился. Ну наконец.
– Алло.
Дагмара повернулась, удивленная. Когда я кивнул в сторону монитора, возвратилась к работе.
–
Тишина в мобилке ударила меня в ухо почти физически.
Связь прервана.
Кусочки мозаики встали на свои места.
– Готово, – сказала Дагмара, повернувшись ко мне.
Я сжал телефон и изо всех сил ударил ее в висок. Услышал громкий хруст, будто расколол грецкий орех. Почувствовал это рукой.
Дагмара опрокинулась на тумбочку рядом со столом, ударилась лбом о ее край и упала на пол, лицом в ковер. Замерла. Где-то она потеряла резинку, волосы беспорядочно рассыпались. Через несколько секунд из-под них потекла кровь.
Связь прервана.
Пот выедал мне глаза, пульсирующая боль поднималась от ладони до самого плеча. Однако сердце застучало ровнее. Вот только сирены выли все громче.
Я склонился над монитором. Текст заметки из местного ежедневного издания, проиллюстрированный снимком дорожной аварии: стальные ошметки после лобового столкновения двухэтажного автокара и пассажирского авто.
Я слишком хорошо знал машину, которая на снимке превратилась в клубок смятого металла, расплющенного автокаром. Это был красный «Опель Вектра» 92-го года. В ней заедало левое заднее окно и приоткрывалась задняя дверь.
Чудесь была все ближе. Мне казалось, что высотка пробудилась к жизни, бетонная змея встряхнулась и поползла вперед, заставляя пол и стены крениться. Я ухватился за край стола.
Начал читать.
– Что же ты наделал, – произнесла мать медленно и тихо. Я не слышал, как она вошла. Стояла в прихожей перед открытыми дверями и смотрела на неподвижно лежащую Дагмару.
– Что же ты наделал, – повторила она еще тише.
Она выпустила из рук пакеты с покупками, начала нервно рыться в сумочке. Искала телефон. Нельзя было терять ни секунды.
Я схватил стул и швырнул в мать. Тот полетел боком, не прошел сквозь дверь, ударился о косяк и упал на пол. Мать закричала и отскочила назад.
Я отвернулся к столу, споткнувшись о тело. Секунда на размышления. Монитор – крепкий, старый и тяжелый. Я вырвал кабели и повернулся к прихожей. Мать все еще стояла, будто остолбенев, только бессмысленно копалась в сумочке. Я подошел ближе к открытым дверям. Мы оба знали, что на этот раз я не промахнусь. И тогда она взглянула мне в глаза.
– Лукаш, – в ее голосе было нечто, перехватившее мне горло, – Лукашек… – Она выпустила сумочку из рук. Я все еще смотрел ей в глаза. Она держала меня взглядом надежней, чем самая сильная рука. – Сынок.
Мне казалось, все мои кости исчезли, что я размокаю, распадаюсь. Я хотел что-то сказать, но не мог выдавить ни слова. Она посмотрела куда-то за меня и вздохнула. Я понял, в чем дело, когда услышал голос, одиночный слог.
– Эй, – спокойно сказала Дагмара.
Я повернулся в последний момент. И на мгновение опоздал.
Она стояла за мной. Волосы липли к ее лицу, как тогда, когда я сумел рассмешить ее до слез рассказом о разбитом лбе. Только на этот раз большую часть веснушек скрыла кровь, а ее взгляд горел чистой ненавистью.
Я даже не заметил удара. Просто перед моим лицом взорвалась атомная бомба. Бетонная змея опять дернулась, опрокидывая меня. И когда я упал на пол, роняя монитор и теряя зубы, уголком глаза увидел, как Дагмара готовится к очередному удару. Обеими руками она держала медного Будду с моей полки.
Выглядела она в точности как на картинке, присланной Мариушем.
Мой военный дневник. Или, скорее, его начало. Каждый, кто когда-либо пытался писать, знает, как непросто начать. Что начать – труднее всего. Бессонные, потные и раздерганные ночи. Химия, пожирающая внутренности. Мигрени, из-за которых хочется биться головой о решетку, отделяющую меня от зелени за окном. Долгие часы страха, которые тянули меня во тьму под кроватью и нашептывали там на ухо скверные решения. Рана, опять расковырянная на бедре, а затем дни и ночи в борьбе с кожаными ремнями, потом – разноцветная диета, смазывающая краски мира. И – очередная реабилитация. Начать труднее всего.
Доктор Баранецкий толст и раздражающе терпелив (привет вам, доктор, привет). Утверждает, что самое важное уже позади. Что я знаю, куда хочу попасть, и знаю: чтобы сделать первый шаг, мне необходимо подняться. Доктор запрещает думать об этом усилии как о покаянии перед теми, кого я обидел. Говорит, сперва я должен примириться с самим собой. Но я знаю, что мне нужно, доктор. Не могу написать это патетически. Все, что я сейчас делаю, – это для нее. Мама говорит, они уехали из Люблина. Может, врет, может нет. Может, врут ей.
Дагмара. Благодаря ей война все еще продолжается.