Мария Галина – Темная сторона города (страница 7)
– Артур Геннадьевич, – сказал Кузнечик. – Во-первых, извините за хамство и грубость со стороны моих подчиненных.
Голос у него был вялый, пустой.
– А во-вторых? – по-хамски и, в общем-то, грубо спросил Тихомиров.
Кузнечик пару раз моргнул, затем пожал плечами:
– Ну, если желаете… Во-вторых, Артур Геннадьевич, все то же. Мы понимаем, что… ну, эта елка вам, наверное, дорога как память. Она стояла во дворе долгие годы… Но, так уж вышло, Артур Геннадьевич.
– Она что, особенная? В Киеве нельзя достать другую такую же? Я так понимаю, в средствах вы не ограничены…
Кузнечик едва заметно скривился.
– Ах да, конечно. Они вам не говорили?
Щетинистый мотнул головой.
– Я, – продолжал Кузнечик, – конечно, понимаю, что предлагать вам деньги… бестактно. Но, возможно, некое пожертвование или презент…
– Так что с этой елкой? – еще больше разозлившись, спросил Тихомиров. – У нее корни из золота, сердцевина из серебра? Ее посадила ваша прабабка?
– Да кле́йма же, – почти удивленно сказал щетинистый. – Клейма и чипы. Не провезешь такую в город.
Теперь Артур что-то такое начал припоминать, вчера вроде бы в новостях было: теперь все елки в городе продавали только с «лицензией», с клеймами на срезе и с чипами какими-то. Мол, если без них – контрабанда, и штраф впаяют.
– И в само́м городе, – добавил Кузнечик, – такую нигде больше не найти – чтобы была практически бесхозная, неучтенная. А при нынешних пробках на дорогах… и снегопад этот… никто не хочет рисковать и везти контрабандой.
– А ваша, – зачем-то вставил щетинистый, – все равно же ничья.
– Ничья? – переспросил Тихомиров. – Ничья?!
– Выйди, – сказал щетинистому Кузнечик. Потом, когда дверь закрылась, снова повернулся к Артуру. – Еще раз прошу прощения. И давайте, если можно, к делу, я… ограничен во времени.
– Спешите куда-нибудь? – зло спросил Тихомиров. – А вот я не тороплюсь. И что касается елки…
– Спешу к дочери, – кивнул Кузнечик. – Иногда ведь знаете как: не ценишь и думаешь, что впереди уйма времени. А потом жалеешь.
Артур качнулся на носках туда-сюда. Потом в два шага пересек гримерку и встал вплотную к Кузнечику, глаза в глаза. Пахло от Кузнечика детским мылом, яблочным, что ли.
– Слушай, – сказал Тихомиров, – ты что ж, засранец, вот так решил, с намеками, да? Кнут и пряник, сначала о пожертвовании, а потом… – Он задохнулся от злобы и до хруста стиснул кулаки. Жалел, что подошел так близко, замахнуться никак, сглупил, и тогда он взял этого говнюка за отвороты его пальтишка, очень аккуратно так взял, почти нежно.
– Я, – невозмутимо ответил Кузнечик, – говорил о своей дочери.
– Чт… то?
– И елка, – продолжал он, – тоже для нее. Следующей не будет. А эта… эти праздники должны стать настоящими волшебными праздниками. Она уже все знает, но я хочу, я надеюсь, что хотя бы на эти пару дней она забудет о… о плохом.
Тихомиров отпихнул его от себя, как прокаженного. И сам отшатнулся на шаг.
В дверь тотчас постучали, и щетинистый нервно спросил, все ли в порядке.
– Все, – ответил Кузнечик. – Мы просто разговариваем.
И откуда я знаю, хотел спросить у него Тихомиров, откуда я знаю, что ты меня сейчас не обманываешь, что не решил вот так… если иначе не получилось, то на жалость…
Он покраснел, и сам не знал – от ярости, от стыда ли. А может, просто в гримерке стало слишком жарко.
– И чего, – спросил он, – чего вы хотите?
И сам на себя разозлился за тон, каким это произнес.
– Елка ничья, – спокойно, как маленькому, объяснил Кузнечик, – но игрушки на ней – ваши… в том числе ваши. Прошу вас – уберите их. Потом ночью мои люди аккуратно и быстро спилят елку. А на ее месте весной посадят новую, это я вам обещаю. И… если что-нибудь еще – только скажите.
Вряд ли, подумал Тихомиров, Настена будет так же любить новую елку. Наверняка не будет.
Он представил, что, в общем-то, мог бы ей все объяснить. Девочка взрослая, поняла бы. То есть –
– А если, – устало сказал Тихомиров, – я не соглашусь. Если елка мне действительно дорога как память. Что тогда?
– Я бы не хотел, чтобы эта история так… развивалась. Способ мы найдем. Через ЖЭК, в конце концов, хотя они там… – Кузнечик раздраженно дернул плечом. – Но это неважно. Это – неважно. Я обещал своей дочери. Вы ведь должны понимать – уж вы-то.
Тихомиров стоял, опершись задом о стол, разглядывал этого вот «обещателя» и чувствовал, как гулко колотится сердце в груди. На мгновение показалось, что кто-то другой – чужой и расчетливый – глядит на мир его глазами. Или даже он сам, Тихомиров, – этот другой, посторонний, а тот – и есть настоящий, главный.
– Ну что же, – сказал он, помолчав. – Ну, попробуем. В конце концов, что я теряю, верно?
Кузнечик осторожно кивнул.
– Только игрушки я убирать не буду, – добавил Тихомиров. – У меня хватает… и без того. Пусть эти ваши дождутся, пока в окнах свет погаснет… ну, то есть часиков до десяти, даже одиннадцати, да, лучше до одиннадцати – и сами снимут. И аккуратно пусть сложат в ящик, я специально под елкой оставлю. Но за других жильцов, – предупредил, – я не отвечаю. Если кто поднимет хай – сами разбирайтесь.
– Никто не поднимет, Артур Геннадьевич. – Кузнечик шагнул к нему, протянул руку, и Тихомиров, как бы наблюдая за происходящим со стороны, пожал ее. – Никто, повторил Кузнечик, – не поднимет. А вам – спасибо, Артур Геннадьевич. Новую елку я весной посажу, даю слово. И… я вам потом еще позвоню. Вдруг что-нибудь надумаете, насчет помощи. Буду рад!
Он склонил голову, а потом вышел этой своей быстрой, ломаной походкой.
– Сомневаюсь, – сказал Тихомиров, сам еще до конца не зная, в чем именно он сомневается. – Сильно сомневаюсь.
6
Из двух фонарей один – тот, что стоял у въезда во двор, – не горел, а другой светил как будто вполсилы. Тихомиров сидел у окна и рассеянно листал книгу, которую добыла Елена. «Себе на уме: как устроен человеческий мозг». Вроде бы и просто написано, а в голову не лезет, то ли действительно поглупел за эти месяцы, то ли…
Он перевернул сразу несколько страниц, уткнулся взглядом в очередную схему. Чтобы в ней разобраться, книгу следовало читать с самого начала, внимательно. И может, даже не один раз.
Артур снова взглянул на часы: было почти одиннадцать. Елена заканчивала разбирать почту. Настена сделала уроки и теперь то ли рисовала эти свои открытки, то ли опять чатилась. Ну, главное, что все-таки здорова, температуры нет.
И еще хорошо, что окна ее комнаты выходят на улицу, а не во двор.
Надо будет, уходя, задернуть шторы, кстати. Вдруг Настена захочет ночью в туалет или воды попить – и случайно увидит… что-нибудь.
Он полистал книгу туда-сюда, зацепился взглядом за картинку, на которой какие-то волны, что ли, пронизывали человеческий мозг. В подписи речь шла об излучении, но что это за излучение, Артур так и не понял.
Но значит, в принципе такое возможно? Возможно, чтобы какой-нибудь аппарат, замаскированный в подарочной коробке, излучал, а мозг все это дело воспринимал? Вот только насчет «дурных» и «добрых» мыслей – здесь Тихомиров сильно сомневался. Может, дело тут в агрессии? В злости? Ну потому что «добрые» и «дурные» – это ж относительное понятие, да?
Как и «хороший»/«плохой», кстати. Взять того же Кузнечика… или даже Артура вот…
– Все непросто, – пробормотал Тихомиров. – Нет однозначных решений, нет.
Он понял вдруг, что минут пять как погасил настольную лампу. А верхний свет и не включал, так удобней.
Артур поднялся заварить себе еще чаю и встал у окна.
Елка возвышалась посреди двора и была похожа на присыпанный снегом памятник. Или даже нет – на живое существо, реликт прошлых эпох.
В каком-то смысле, подумал Тихомиров, она и есть реликт. Именно прошлых эпох.
– Чего сидишь в темноте?
Он вздрогнул и обернулся.
Елена неслышно прошла по кухне, но лампу включать не стала. Мельком глянула на книжку, потом положила руку ему на пояс, прижалась к плечу.
Засвистел чайник.
– Заварить тебе?..
Не оборачиваясь, она выключила конфорку. С улыбкой покачала головой и кивнула в сторону коридора:
– Настя уже спит.
Тихомиров рассеянно посмотрел в окно – так, совершенно машинально. Во дворе кто-то топтался, двое или трое, и еще что-то угловатое, похожее на грузовичок, ворочалось в арке.