Мария Евсеева – Дурная слава (страница 10)

— Ага, — приторно улыбаюсь ей я и захлопываю крышку, не дав взглянуть на свои дела даже краем глаза. Этой стоумовой необязательно знать, что время от времени я прорешиваю задачи по химии. Так, на всякий случай. А сейчас у меня еще и вкладка с правилами приема в вузы МВД открыта. Зачем мне лишние разговоры?

— Так ты! — хмыкает она и пудовой рукой треплет меня по волосам. А потом скрывается за входной дверью.

А я, убедившись, что тетя Люба уже внутри, строю пренебрежительную гримасу.

Как же бесит, когда всех пытаются причесать одной гребенкой!

И раздражает!

А еще и за забором подозрительно тихо… Только неясные басы и редкие неразборчивые возгласы долетают до меня откуда-то издалека, да голубым приглушенным свечением моргают несколько окон второго этажа и балкон.

Похоже, компашка недоумков развлекается внутри, громя дом в духе американской вечеринки. Интересно, прилипала тоже там? В супермаркете его не было…

Я встаю с порожков, откладываю в сторону ноутбук и, едва касаясь земли носками балеток, тенью прохожу вдоль забора. Огибаю несколько плодовых деревьев, бесшумно ныряю к пристройке, взбираюсь на деревянный ящик и привстаю на цыпочки, чтобы заглянуть во двор соседей…

— Подсадить? — голос за спиной разрывает мне сердце. Я в буквальном смысле подскакиваю, от неожиданности коротко взвизгиваю и спрыгиваю на землю.

— Идиот! Какого черта ты здесь делаешь? — пытаюсь отыскать говорящего в темноте.

— Сижу.

— Сидишь? Тут? И тебя ничто не смущает?

— Нет. А что меня должно смущать? — Он улыбается. Мне не разглядеть его лица, но я чувствую, как он это делает, и понимаю, что приставала у изгороди, рядом с загоном. — Хотя, конечно, ты могла бы воспользоваться традиционным способом и пройти через калитку, как я. Но меня этим вряд ли смутишь. Иначе бы я не предложил тебе помощь.

— Не предложил помощь? — фыркаю я. — Ты издеваешься? Ты напугал меня! Ты находишься у нас во дворе! На чужом участке! И у тебя хватает совести…

— У меня хватает совести заявить о своих интересах открыто. Разве это плохо?

— Да-а? Ну и какие же у тебя интересы?

— Ровно те же, что и у тебя.

— Ха! — нервно усмехаюсь я. — Да что ты знаешь о моих интересах?!

Он отвечает мне более чем спокойно:

— До этого времени не знал ничего, пока не увидел, как ты шпионишь.

— Я не шпионила! — вспыхиваю я.

— А что же ты делала?

— Ничего!

— Ладно-ладно, ты не шпионила. Ты просто собралась к нам в гости. Через забор. Потому что хотела увидеть меня. Так же, как и я тебя, — заявляет уверенно. И по-простому смеется: — Ну, признавайся!

Что-о-о?

Хватая ртом воздух, я оглядываюсь по сторонам и, не обнаружив ничего более подходящего, берусь за метлу.

Хам! Наглец! Самонадеянный выскочка!

— Вот, видишь! — вскакивая, хохочет он. — В отличие от тебя я могу открыто заявить, зачем пришел сюда, а тебе не хватает духу признаться!

Я замахиваюсь, но он уворачивается. И в ту же секунду перехватывает ручку метлы, одним резким движением притягивает ее к себе, отчего я оказываюсь к нему слишком близко. Слишком, слишком… У меня громко екает сердце и кубарем катится вниз, пока он разглядывает меня. Глаза в глаза.

— Эй, Ковбой! — произносит он тихо, практически шепотом. — А я-то думал, что ты смелая.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍9. Антон

Хотел помариновать ее еще — я ж чувствовал, как она смотрела мне вслед, осознавая, что теперь от меня уже никуда не денется, тогда, после удара бутылкой, — но, честно признаться, сам не выдержал. Все это время я наблюдал за ней, я видел, как она не находит себе места, но намеренно не показывался рыжей бестии на глаза. А сегодня Артурчик так удачно предложил переместить сабантуй в дом, и как только вся его тусовка вошла в привычное умоисступление — стала дергаться под музыку и без нее, обливаться пивом, плевать в лампочку, пожирать сырые замороженные пельмени и выделывать прочую порнографию — я спокойно покинул дом и вышел на улицу. У меня были абсолютно другие интересы.

Я дождался, пока мать Ковбоя — слегка полноватая, но ухоженная женщина лет сорока — заведет коз в сарай, переделает все свои дела во дворе и окончательно скроется в доме, после чего в сумерках летнего вечера без лишних колебаний открыл их калитку и, с любопытством оглядываясь, прошел в сад. Там я выбрал для себя самое удобное место, с которого бы открывался отличный обзор на террасу, и запасся терпением. Я знал — она придет. Я даже был готов провести здесь полночи!

Но коротать время долго не пришлось.

Как только Ковбой появилась на террасе, я устроился на низенькой изгороди загона и стал с жадностью, не спуская глаз, смотреть на нее.

Я любовался ею. Я видел, как она небрежно поправляет волосы, как ее прекрасные ножки сменяют одна другую под попкой, как она грациозно потягивается и изгибает затекшую шею, и медленно сходил с ума от каждого ее движения. Я всматривался в милое личико, освещенное тусклым свечением экрана ноутбука, и изучал даже самые мелкие ее черты. Я запоминал их наизусть, я записывал их все на подкорку и страстно желал прикоснуться к ее коже.

И вот, сейчас, мои губы в паре десятков сантиметров от ее губ…

Я слышу, с каким грохотом бьется ее сердечко, я чувствую, как она вся дрожит, как ее небольшая аккуратная грудь тяжело вздымается, как она смотрит на меня, замерев в ожидании. А расстояние между нами сокращается, и я понимаю, что теряю контроль.

— Эй, Ковбой! — шепчу я. — А я-то думал, что ты смелая. — И сделав усилие в борьбе с собой, медленно переворачиваю метлу в вертикальное положение.

Я даю чертовке шанс сбежать. Сбежать, чтобы рано или поздно оказаться в моих объятиях.

Ты моя.

— Да пошел ты! — взрывается она. И не убирая цепких рук от метлы, отталкивает ее вместе со мной с такой силы, что от неожиданности я едва ли не падаю. — Вали отсюда! — И я не могу оторвать взгляда от ее манящих губ, с которых летят красноречивые обзывательства: — Тупица! Идиотина! Твердолобый баран! — смешно ругается она и продолжает таранить меня, настойчиво прижимая к стене пристройки.

Мне ничего не остается, как резким движением садового инструмента снова притянуть ее к себе, отчего наши тела находят сразу несколько точек соприкосновения.

В ней вспыхивает пожар, который в мгновение ока перекидывается на меня, и она это замечает.

На долю секунды чертовка смущается. Она опускает глаза. Но, кажется, сдаваться не в ее правилах. После секундной заминки, борьба снова переходит в активную фазу.

— Отстань от меня! — кричит она и бьется у моей груди, как будто это я держу ее за руки.

Я улыбаюсь:

— Тебе же это нравится.

— Это тебе нравится доставать меня! — рычит рыжая бестия.

— А я разве достаю тебя? — Я разжимаю пальцы, отпускаю ручку метлы и поднимаю руки ладонями вверх. Наши тела продолжают соприкасаться. — Смотри, это не я, это ты со мной обжимаешься!

Я твой.

Замерев на мгновение, она теряется. Но я продолжаю ее подначивать:

— Может, тогда поцелуешь меня, отблагодарив за доставку? Или хотя бы в качестве моральной компенсации за разбитую бровь, м?

В результате чего Ковбой смущается еще сильнее. Даже в темноте я отлично вижу, как вспыхивают ее щеки, а взгляд потупляется.

Она отскакивает от меня, и теперь ее миловидная мордашка корчится в забавной гримасе:

— Надо было разбить тебе все твое наглецкое лицо!

Я делаю решительный шаг вперед, разглядывая ее всю, от и до.

— Можешь разбить его прямо сейчас. Но учти! После такого ты уже не отвертишься, я перестану тебе поддаваться.

Она театрально смеется:

— Ха-ха-ха! Хочешь сказать, ты мне поддавался?

И я решаю продемонстрировать.

Я беру ее за хрупкие узкие плечики; вполсилы стиснув их, притягиваю чертовку к себе и, не обращая внимания на метлу, в которую по-прежнему впиваются девичьи цепкие пальчики, одной рукой откидываю назад ее растрепавшиеся волосы и оголяю тонкую шею. Мне хочется, исследуя ее миллиметр за миллиметром, покрыть нежную кожу поцелуями, но вместо этого я скольжу ладонью вверх и, добравшись до затылка, легким нажимом заставляю Ковбоя посмотреть на меня.

— Видишь? Я просто люблю игру в поддавки.

А потом отступаю.

Метла, которую она все это время не выпускала из рук, с грохотом падает под ноги.