Мария Дёмина – В стране чудес (страница 32)
Три года назад Финч создал машину, которая могла остановить его отражение. Сложная система кнопок и рычажков контролировала время и пространство. Для замеров нужен был эксперимент на себе, однако череда опытов выявила один интересный факт: отражения считали себя оригиналом. Один за другим. Никто не сомневался в том, что он является единственным подлинником, а сам Финч – плод фантазии, сна, какого-то мистического явления. И он кинулся изучать эти сущности как побочную ветвь исследования. Отражения обладали памятью и самосознанием, с ними оказалось на удивление интересно разговаривать – конечно, с теми, кто мог достаточно хорошо держать себя в руках. Но, по большому счёту, они были лишь инструментом, необходимым подспорьем для будущих великих открытий.
Начиналось это иначе. С первыми сущностями Финч хотел подружиться. Отсутствие чёткой классификации не позволяло отнести двойников в разряд пустоголовых болванок, в них чувствовалось живое начало. Однако один за другим неприятные инциденты подорвали его желание считать их чем-то иным, кроме инструментов: объекты для чётких замеров– и ничего больше.
– Я – не отражение! – Альберт возмущённо вскочил на ноги. – Но могу доказать, что ты – это оно… Ну ты понял.
– А я могу доказать обратное. И всё же ты наглый, – Финч спокойно ответил на пылкую тираду. – Хорошо. Пойдём с другой стороны. Со временем я стал замечать, что отражения не помнят действительно важных событий… То есть они имеют общее представление о моей жизни, разбираются в ней и – частично – в мире, но личные данные – это как тайна за семью печатями, она принадлежит лишь человеку. Но не его отражению.
– Это разумно. Я бы не хотел, чтобы кто-то знал о моей жизни такое… личное, – Альберт прокрутил суть разговора в голове ещё раз: зачем они что-то доказывают друг другу?
– Вот и чудно. Учти – я узнаю, если ты решишь врать и не краснеть. Итак, во сколько ты родился?
Альберт уже собирался выпалить всё, что знает, но после прозвучавшего вопроса замер с приоткрытым ртом. Финч оглядел получившуюся статую и насмешливо фыркнул – он понимал, что ответить невозможно! Разве это честно?
– Что это за вопрос! – Альберт всё же отмер и сердито пнул деревянную перекладину шкафа. – Откуда я время-то должен был запомнить?
– Это же твоё рождение! В твоей жизни – самое первое и важное событие! И ты не знаешь? А спорим, я знаю?
– Не спорим, – потихоньку он начал сомневаться в себе – доводы Финча были немного странными, но… – Давай другой вопрос.
– Хорошо. Назови день, когда ты впервые влюбился.
– Чёрт возьми! Да что у тебя за вопросы? Я влюбился в школе, в первом потоке, она сидела передо мной, кажется, её звали Мария, и…
– Не-не, оставь это при себе, мне не интересно, – двойник пожал плечами, перебирая разные цепочки на стенде – видимо, подбирая под часы. – Человек знает, когда он влюбляется. А ты не знаешь – вывод?
Финч обернулся и оглядел его с сочувствием. Это отражение снова задевало что-то внутри, вызывало интерес и сочувствие одновременно. Показалось, что он по-настоящему испытывает эмоции: чуть-чуть страх, настороженность, любопытство, возмущение, гнев… Как занимательно. Могла ли машина эволюционировать и сама выбирать наиболее яркие отражения из тех, что ей доступны?
– Я могу задавать эти вопросы десятками… Первая мечта? А тринадцатая? Сотый осознанный сон? Номер дня, который изменил жизнь? Цвет неба в день того пожара, где мы – где я – получил шрам? Человек запоминает детали. Ты же, уверяю, не вспомнишь и не ответишь. Потому что ты – не человек, – двойник вернулся к зеркалу, встал напротив и попытался заглянуть в глаза Альберту. – Никто не может так небрежно относиться к себе и не помнить важного.
Вопросы перемешались в голове, сталкивались друг с другом, рассыпались осколками. Альберт понимал, о чём его спрашивают, и мог в общих чертах ответить, но… Прямо и чётко выдать требуемые факты оказался не в состоянии. Так странно. До этого самого момента он считал, что умеет жить и радоваться жизни, что понимает, где важное, а где нет, что хорошо знает себя. А оказалось?
– Кроме того, ты хотя бы попробуй для начала контролировать окружение, – Финч потёр нос, возвращаясь к работе. – Я могу менять детали в отражении на раз-два… Проверим?
Потух свет, и Альберт замер. Дверь в комнату медленно отворилась, по полу потянулся сквозняк, а в коридоре раздались шаркающие шаги.
– Хочешь встретиться с Фредди? – вкрадчивый голос Финча звучал еле слышно.
Мерзкий скрип когтей о стекло ввинтился в уши. Альберт отмер, подскочил к двери и захлопнул её. Сердце колотилось о рёбра. На улице послышались раскаты грома, а дверь с той стороны настойчиво толкали. Он упирался ногами в пол, который стал мягким и упругим, как желе. Альберт запутался, где пол, а где потолок, в воздухе вокруг образовались капельки воды, и в них отражались… отражались…
Финч завёл готовые часы на восемь утра и отложил их в сторону. Подошёл к своей машине, которая мигала разноцветными огоньками, и сдвинул пару рычажков, задумчиво глянув на показания:
– Слишком назойливые отражения. Давай вызывать их пореже…
***
Альберт во сне дёрнулся и проснулся.
За окном занимался рассвет, с крыши срывались прозрачно-золотистые капли, а с балкона открывался прекрасный вид на город: в небе уже завивались облака над главной башней воздушников, а ветер вовсю трепал драконов, врезаясь в их мощные крылья и всадников на учениях.
Он с опаской приоткрыл дверь – в коридоре всё также, как и вчера, как неделю назад… да как всегда!
Что за дурость? Ну, кто помнит, во сколько он родился… Почему во сне это казалось таким важным? Как этот Финч… смог его в этом убедить?
Альберт успокоился, выдохнул и начал набрасывать начало практической части второй главы доклада «Расширенный функционал суеверий в современной жизни: теория, гипотеза, доказательство».
Мария Дышкант
Джинн и человек
Аллах предначертал в этот день великую неожиданность. Я так долго спал в нетронутой лампе, что уже не надеялся созерцать мир вновь. Хотя и был заточён, я знал, сколько дней, часов и даже минут в пределах земных прошло с тех пор, как я выходил наружу. Мой последний хозяин, нечестивый и неразумный гордец, загадал желание оплошно, и по воле Аллаха мы с ним вместе провалились под храм. В лампе никто не мешал беззвучно слиться с потоком жизни, плыть в фане1, внимать, не касаясь мира кончиками пальцев.
Не нуждаясь в комнате, я создал призрак-отражение с золотыми расписными орнаментами на стенах, яркими, как заря, коврами искусного плетения, прекрасными вазами и дивными мозаиками. Такое убранство дарило больше услады, чем грозный нрав тёмной пустоты, раздающейся эхом внутри металла. Передать сиятельный вид комнаты во всей красе не удавалось. Лишенный чувства обоняния, как и вкуса, я убеждал себя, что в ней царили медовая душистость, шафран, благовония и различные сушеные травы, но всё, что мог о них вспомнить, – это названия.
Аллаху было угодно, чтобы после трёхсот лет тишины в один судьбоносный день моё безвластное жилище вдруг начало трясти. Я ощутил, как лампу поднимают, и был рад наконец выбраться, хотя это означало служение прихотям очередного господина. В любом случае, интересней, чем безмерная тоска. За это время в мире, должно быть, много чего изменилось, и я необычайно желал его увидеть.
Раздался ожидаемый призыв – везунчик потёр моё обиталище. Явившись наружу, я хотел зажмуриться от яркого солнечного света, на минуту представить себя человеком… но не помнил, каково это. Всё стёрлось из памяти песком длительного заточения. По обыкновению, я сложил руки ладонь к ладони и поклонился новому хозяину.
– Слушаю и повинуюсь славному властителю. – Меня не призывали три столетия, а эти слова всё равно казались тошнотворно надоевшими, словно годы в пустыне. Моя речь прозвучала непривычно, медвяно – язык господина был мне незнаком, поэтому волшебные силы шлифовали непонимание, как янтарь.
Передо мной сидел на земле причудливый юноша. Возможно, он таким казался из-за того, что я пропустил не одну эпоху смертных, или потому, что не встречал никого – столь странного – раньше.
Это был молодой мужчина со лбом высоким и блестящим, с щеками, покрытыми пылью. Он то снимал дивную вещицу с двумя круглыми кусочками стекла с переносицы и отводил от лица, то надевал обратно, прищуриваясь и приглядываясь. Волосы его были светлы и торчали в разные стороны, подобно оперенью пеликана. Белое одеяние, похожее на рубаху, с закатанными до локтей рукавами и расстёгнутыми двумя верхними пуговицами, прилипло к телу. В его взгляде было нечто безумное, как у алхимиков, которых мне приходилось встречать, – жажда знаний и страстное желание совершать великие дела. Однако узрел я и благородство. Именно такие учёные стремятся выйти за пределы возможного и даже бросить вызов самой природе, не боясь оказаться в трясине бедствий. Это было одновременно очень знакомо мне, но также и чуждо.