Мария Дубинина – Серебряный змей в корнях сосны – 2 (страница 21)

– Так говори живее!

Ватару стал увереннее и наглее, видно, потому что сумерки полностью накрыли тракт и одинокую идзакаю на обочине, а луна еще не появилась на темном небосводе во всей своей бледной красе. В такое время нечеловеческие существа набирают силу, и Ватару уже нетерпеливо косился по сторонам. Вот только одного не учел – от экзорциста он бы, может, и сбежал, а вот от хэби – нет.

– А ты пообещай мне, экзорцист, – на этом слове голос Ватару все-таки показал слабину, – что как только я закончу, отпустишь меня и не станешь преследовать.

– Я тебе не Куматани, давать обещания ёкаям.

– Так где же он сам?

– Не твое дело!

Хизаши снова схватился за веер и понял, что попался на уловку хитреца. Глаза хитобана в сумраке блеснули раскаленными угольками. Тут из идзакаи вышел работник, неторопливо поджег фонари на фасаде, не заметив притаившихся за углом странных «людей», и вернулся под крышу. Теперь, когда с одной стороны темнота была разогнана красными огнями акатётин[33], за границей света стало еще темнее и непрогляднее. За тонкими стенами заведения слышались приглушенные голоса – кто-то только что подъехал ко входу и теперь договаривался с хозяином о еде и выпивке.

И особенно остро ощущалась оторванность от того уютного теплого мира, озаренного светом и оживленного дружескими беседами и вкусной едой. По эту же сторону стены велись совсем иные разговоры.

– Мне ничего не мешает сейчас навсегда оторвать твою уродливую голову, – процедил Хизаши, – и поискать того, кто ответит на мои вопросы вместо тебя. Не думай, что ты такой незаменимый. Просто ты оказался под рукой.

Поглаживая полированные дощечки веера, Хизаши немного успокаивался, но знал, что Ватару, должно быть, видит сейчас – и его лицо с неуловимо родными чертами снова меняется.

– Конран-но ками, – угрюмо буркнул он.

– Что?

– Конран-но ками, – повторил хитобан. – Слышал это имя от одной группы гадателей. – Похоже, они ему поклоняются, но больше никто такого бога не знает…

– Я знаю, – перебил Хизаши. – Что еще тебе о нем известно?

– Только то, что ему молятся бродячие гадатели. Не все, но те, что стали вести себя необычно, точно да. Они говорили про миссию… – Ватару замолчал, оценивающе поглядывая на Хизаши из-под спутанных волос. – Им надо найти кого-то и сопроводить.

Хизаши похолодел. Это, конечно, лишь подтверждало слова ныне покойного Масаши, но теперь у них появился особенно зловещий оттенок.

– Сопроводить куда?

– Откуда мне знать? Я же не гадатель.

– Не зли меня, – посоветовал Хизаши. – В последнее время я не в настроении.

– Что-то я не припомню, видел ли тебя когда-нибудь в настроении, – съехидничал хитобан и заткнулся, попав под влияние змеиного правого глаза. – Огни Ёми! Что же ты такое?..

– А ты посмотри внимательнее и подумай, раз такой умный. – Хизаши моргнул, и плечи хитобана вяло опустились. – Скажи мне еще что-нибудь полезное и можешь валить.

На этой раз Ватару долго не думал.

– Они шли в сторону Киото, две разные группы и в разное время. Я слышал, что кому-то скоро улыбнется удача и Конран-но ками будет доволен.

– У этого Конран-но ками есть храмы? Где они ему поклоняются?

– Не знаю. Я больше ничего не знаю.

– Тогда, может, ты мне больше никогда не понадобишься? – протянул Хизаши, и Ватару принялся отползать назад. Если бы он не использовал лицо Кенты, если бы не эта родинка под губой… Хизаши долго сдерживался, и вот терпению пришел конец. Хизаши даже зашипел в предвкушении, как раз и навсегда отделит эту голову от тела, и она никогда не станет использовать лицо Кенты, чтобы прикрыть свою мерзкую личину.

– Кто ты? Кто ты такой? – повторял Ватару, но не мог отвести взгляда от светящегося желтым глаза. Похоже, был слишком молод, чтобы знать ту историю с божественным судом.

– Мацумото Хизашшшши…

Ватару наконец понял. Ужас, который он испытал, был истинным наслаждением для Хизаши. Тьма укрывала их обоих, и никто бы ничего не узнал, но тут открылась и закрылась дверь идзакаи, и голос Учиды позвал:

– Мацумото! Если ты не вернешься и не поешь, мы бросим тебя здесь!

Хизаши вздрогнул, отвлекся, и Ватару проскользнул мимо с такой скоростью, будто те самые огни Ёми, которые он помянул, уже лизали ему пятки.

– Кто здесь был? – настороженно спросил Юдай, выходя из-за угла. Красноватый свет фонарей окружал его темную фигуру алым ореолом, будто это демон справедливости явился за душой Хизаши. Если бы, конечно, демонов интересовала справедливость. – Я чувствую ёкая…

– Может, меня? – передернул плечами Хизаши и прошел мимо, коснувшись рукавом хаори.

Он еще не решил, стоит ли рассказывать все или нет.

Разочарование

Рёкан с призраками

В жизни Учиды Юдая, ныне старшего ученика школы оммёдо и экзорцизма Фусин, не было места неожиданностям, и он испытывал по этому поводу определенную гордость. Средний из трех детей и второй из братьев, он не был обязан взваливать на плечи ношу по наследованию титула главы рода, зато с раннего детства обнаружил в себе особые способности, которые позволяли ему видеть невидимое. Счастливые родители сразу же вызвали знакомого оммёдзи из столичной палаты оммёдо, и он посоветовал им отдать мальчика на обучение к своему другу, а после отправить в одну из великих школ – Дзисин, Фусин или Кёкан. Для ребенка возраста Юдая стать экзорцистом – предел мечтаний, и только сам Юдай не планировал гнаться за почестями, славой и приключениями. Он хотел стать достойным представителем рода Учида, быть справедливым и сильным, чтобы наказывать плохих и защищать хороших.

Примерно с такими устремлениями в возрасте четырнадцати лет он оказался на пороге школы Фусин, став одним из самых юных ее учеников. Он быстро вырвался вперед во всех дисциплинах – лучше остальных владел мечом, разбирался в живописи и литературе, в том числе и из страны Чжунго, мгновенно запоминал длинные заклинания, а его талисманы ставили в пример остальным. Чтобы усложнить себе задачу, он с меча перешел на нагинату и вскоре попросил старейшин одобрить смену духовного оружия. Вытянувшись и повзрослев, он стал не только образцом адепта Фусин, но и невероятно привлекательным юношей, стройным, но сильным, белокожим, очень образованным и воспитанным. Семья определенно гордилась им, как и школа. Одному Юдай так и не смог научиться.

Он не умел заводить друзей.

Потому, когда до него дошли новости об аресте отца, он ни с кем не перемолвился об этом ни единым словом. После возвращения из деревни Суцумэ он много думал и приходил к мнению, что одиночество – его единственный весомый недостаток. Признать это было не просто, и тем больнее по нему ударило совместное решение старейшин и главы школы: старший ученик Учида Юдай должен немедленно покинуть школу Фусин до выяснения обстоятельств, дабы избежать распространения слухов, порочащих ее идеальную репутацию оплота справедливости. А поскольку друзей и товарищей Юдай среди соучеников так и не приобрел, замолвить за него словечко оказалось некому. Так и уходил он – один, молча и с прямой спиной, неся на плече верную нагинату.

Мать была не в себе от горя, старший брат пропадал во дворце, пытаясь разузнать подробности обвинения, слуги отводили взгляды от молодого господина, и Юдай быстро понял, что ему не найти покоя в собственном доме. Налаженная на много лет вперед жизнь раскололась оброненной на пол чашкой, если и соберешь обратно, получишь лишь неровную подделку. И тогда Юдай вспомнил о Куматани Кенте и подумал, как бы тот чувствовал себя на его месте?

Загвоздка же была в том, что и сам Юдай наверняка не знал, что именно чувствует. Не привык он разбирать свои эмоции, а в чужих его интересовало лишь раскаяние или вина. Лишившись покоя и цели, Юдай впервые обратил взор внутрь себя и увидел пустоту.

Ничего не было.

В тот же день он собрался и попрощался с матушкой.

– Куда же ты отправишься, сын? – спросила она со слезами на глазах, но в ее голосе Юдай не уловил участия. Кажется, ей было все равно, куда и зачем он собрался, ведь он и так отсутствовал дома столь долго.

– В храм Фудзина[34], помолюсь за отца.

– Это хорошо, это правильно. – Она покачала головой и, будто очнувшись, протянула руку и коснулась пальцев сына. – Мой дорогой Тэтсуо невиновен, видят боги, он не взял бы ни единого мона[35], что ему не предназначался! Помолись за него, сынок.

Юдай подержал кончики ее холодных пальцев всего ничего, и они безвольно выскользнули, исчезнув в длинных рукавах платья. Утром Юдай сел на лошадь и покинул поместье в компании приставленного к нему слуги по имени Фудо. Путь его лежал на юг.

Конец лета нынче выдался засушливым и скупым на дожди. Безоблачное небо слепило глаза, и пыль поднималась из-под копыт лошадей, покрывая рыжим налетом дорожные сапоги и края штанин. Зыбкое марево в конце дороги было словно мираж, дрожащее и неуловимое. В горячем воздухе ощущался запах луговой травы и конского пота, а уши закладывало от треска цикад. Лошадь шла неторопливой трусцой, лениво обмахиваясь хвостом от вездесущих насекомых. Последний постоялый двор, где можно было получить крышу над головой и еду, остался далеко позади, и Фудо вздыхал все чаще, промокая мокрый лоб рукавом. Юдаю тоже было жарко, однако он сохранял лицо, хотя тоски в его взгляде становилось все больше.