Мария Дубинина – Джулиус и Фелтон (страница 30)
Дом 116 по Саммерс-стрит встретил меня тишиной. Некогда было искать комнату, принадлежавшую жениху Джоанны, Барнарду Смиту, и я прямиком отправился на чердак, к месту трагедии. Казалось, воздух на моем пути уплотнялся, дабы помешать идти вперед, каждый шаг давался с видимым усилием, но вот преодолена последняя ступенька. Петля все так же одиноко болтается на балке.
– Барнард Смит! – выкрикнул я. – Если ты меня слышишь, раскайся!
В ответ мне в лицо полетела пыль. Пол под ногами натужно заскрипел, грозя обрушиться вместе со мной, и я понимал, что это вполне возможно, но упрямо стоял на месте:
– Барнард Смит! Я, Филипп Фелтон, отпускаю тебя! Отныне ты свободен!
Ничего не произошло. Облегчения не наступило, новый порыв невидимого ветра толкнул меня в грудь. Что я сделал не так?
«Вера, Филипп! Вера и сострадание…»
Я честно пытался. Но как может вызвать сострадание человек, убивший невесту накануне свадьбы и выдавший это за самоубийство – чудовищный грех по меркам любой религии.
Сострадание…
Ветер толкал меня, колол острыми пылинками, громыхал кровлей.
Вера…
Вера во что?
– Джулиус, черт тебя дери! – в отчаянии крикнул я. – Что мне делать?!
И тут вспомнил его слова: «Это довольно просто, даже ты бы справился». Я понял, какую именно веру он имел в виду.
Веру в себя.
– Барнард Смит! Я, Филипп Фелтон, отпускаю тебя! Ты свободен!
Все стихло вдруг, как по мановению волшебной палочки. Тихий, полный горечи, вздох прошелестел над ухом, и я в изнеможении опустился на доски. Как я устал, как же я устал!
Джулиус ждал. Он все так же лежал в кровати, но больше не кашлял и выглядел куда как лучше.
– Поздравляю! – сказал он. – Ты молодец.
Я не мог не улыбнуться:
– Как ты себя чувствуешь?
– Она ушла. Я быстро пойду на поправку, вот увидишь.
Дорис тактично вышла из комнаты, и мы остались наедине.
– Знаешь, Филипп, – начал он издалека, – ты бы мог вернуться. Без тебя агентство уже не то. Да и название менять не придется.
Я был вынужден признать, что предложение звучит заманчиво.
– А как же сержант Оливер?
– Он толковый парень, такие нужны в полиции.
– Ну, я не против.
Джулиус, кажется, удивился:
– Ты правда так думаешь? Мне казалось, ты…
– Не казалось, – отрезал я. – Только вижу, ты без меня не справляешься.
И тут Джулиус выдал фразу, которая долго еще не укладывалась у меня в голове:
– Все становится легче, пока ты со мной.
К таким откровениям я, честно, готов не был. Не хотелось бы, чтобы он видел, как мне приятно слышать его слова.
– Насчет тех фотографий…
– Нет, не стоит, правда, – покачал я головой. Они уже принесли мне немало головной боли, однако Джулиус оказался непоколебим.
– И все же. Раз уж мы выяснили, что с трудом обходимся друг без друга, что само по себе нонсенс, потому как я к такому не привык, хочу, чтобы ты знал все. Абсолютно. И не уверен, что тебе понравится.
Я почувствовал холодок в груди.
– Я готов.
Джулиус закрыл глаза, а когда открыл, в них плескалась бездна тьмы.
– Тот мужчина на старом фото, похожий на меня, как две капли воды.
– Я помню. Твой отец.
– Нет, Филипп, не отец. Это я.
Дело № 8. Вечер чужих воспоминаний
– Ты совсем не обязан мне что-то…
– Обязан, – прервал я его еще не начавшуюся речь. Филипп покорно замолчал, по-прежнему избегая смотреть прямо на меня. Кто бы подсказал, как объяснить, что я устал таиться от всех и вся? Что я хочу… нет, не жалости, просто немного тепла. Разве это так много? – Это длинная история, но я уверен, ты должен ее выслушать.
– Хорошо, – он наконец выпрямился, и я пожалел, что не успел отвернуться, – таким потерянным и потухшим был его взгляд.
Будто Филипп уже знал все, что я собирался рассказать, и заранее осуждал. Признаюсь, это бы все упростило, по крайней мере, такая определенность была мне больше по душе. Я заворочался, устраиваясь поудобнее, неосознанно, скорее просто чтобы потянуть время, хотя слабость, вызванная воздействием разгневанного призрака девушки по имени Джоанна, все еще тяготила меня. И не только она. Кое-кто еще незримо присутствовал в этой квартире, кто-то, кто владел моими мыслями денно и нощно, сопровождал каждый мой шаг и каждый мой час наполнял тянущей горькой болью. Против нее не существовало лекарства, да и я не хотел излечиться. Я только хотел разделить ее на двоих.
– Это началось очень давно, – тихо произнес я, не стремясь быть услышанным, ведь Филипп, несмотря на страх, и без того ловил каждое мое слово. – В 1858 году…
В это время года восточная окраина Блэкпула утопала в кустах цветущей сирени. Она росла в каждом дворике, возле каждого забора, – казалось, все улицы вдруг окрасились в нежно-лиловый цвет. Мне запах сирени всегда казался слишком навязчивым, но Рейчел так его любила, что я, кажется, тоже полюбил. В тот вечер, уйдя с работы пораньше, как всегда делал по пятницам, я шел на свидание с огромной охапкой ароматных веточек и представлял, как улыбающееся румяное личико моей Рейчел скроется за этим благоухающим великолепием, как сверкающие глаза нежно посмотрят на меня поверх букета. Мысли эти подгоняли меня, и я, как всегда, немного волнуясь, пересек Гарденс-роуд, погружаясь в переплетение улочек, среди которых была одна особенная – улица, где стоял дом профессора Вудворта, почти полностью скрытый в буйной зелени садика. В теплую погоду его единственная дочь, Рейчел Вудворт, возилась с цветами или сидела в крохотной уютной беседке с книгой в руках. Она очень много читала, отвлечь ее от очередного французского романа могло лишь несколько вещей. Мой визит, смею надеяться, входил в их число. Я отворил калитку, постаравшись сделать так, чтобы та не скрипнула и не выдала моего появления; впрочем, между мной и Рейчел существовала особая связь, и имя ей – настоящая любовь.
В то счастливое время я был молод, напорист и честолюбив и вместе с тем невероятно романтичен и чувствителен во всем, что касалось сердечных порывов. Внешне это мало отражалось. Боюсь, многим я казался довольно скучным человеком, особенно младшему брату Малкольму, который только и умел, что развлекаться. Отец наш всю жизнь честно проработал адвокатом, и я пошел по его стопам: отучившись на юриста в престижном лондонском колледже, я поступил работать помощником местного стряпчего и надеялся в скором времени сменить старика, взвалив на свои плечи все его дела. Я не был первым среди друзей, и со временем их осталось не так уж и много, но все же пользовался некоторым успехом у юных леди и однажды выбрал бы кого-то из них в жены, едва ли получив отказ.
Но в один поистине волшебный день повстречал Рейчел. Она гуляла по Променаду с подругой, исполняющей роль компаньонки, ведь даже у нас, вдали от Лондона, сильны были многие из его патриархальных традиций. Все же, привыкнув к простоте провинциальной жизни, я рискнул подойти к дамам, дабы узнать имя незнакомки, так меня поразившей. И – о чудо! – она не оскорбилась и даже, премило улыбнувшись, приняла предложение о короткой экскурсии по городу, благо семья девушки на днях переехала в Блэкпул из Бредфорда, поскольку врачи прописали профессору Вудворту больше времени проводить на побережье. Я был сражен сразу и навсегда. Ее улыбкой, от которой на персиковых щечках появлялись трогательные ямочки, прозрачными мечтательными глазами оттенка весеннего неба, завитками белокурых волос, спадающих из-под шляпки на длинную белую шею, тонкими пальчиками, легонько сжавшими мой локоть. Да, именно так все и было, очень, очень давно.
– Джулиус! Я тебя вижу, глупый ты мальчишка! – окликнул меня задорный звонкий голосок.
Я прижал букет сирени к груди, улыбаясь, точно влюбленный юнец. Из глубины сада вышла моя милая Рейчел в голубом летнем платье и с такого же цвета атласными лентами в волосах. В руках девушка сжимала книгу.
– Что ты читаешь? – поинтересовался я, пытаясь разобрать замысловатую надпись на корешке, однако девушка поспешно убрала книгу за спину, состроив обиженную мордашку:
– Я думала, ты первым делом похвалишь мое новое платье. Где ваши манеры, сударь?
И она покружилась, демонстрируя наряд, хотя на моем лице безо всяких слов было написано искреннее восхищение. Заверив возлюбленную, что во всем мире не сыскать такой красавицы, как она, я позволил увести себя в дом, где прислуга уже накрывала стол к ужину, на который я являлся по приглашению профессора Вудворта время от времени.
Этот пожилой седовласый мужчина, начавший с возрастом полнеть, не теряя важной степенности и ума во взгляде совсем еще не старых светло-серых глаз, встретил меня радушно, сам усадил за стол, не гнушаясь работой прислуги, и принялся воодушевленно повествовать о каком-то открытии на кафедре естествознания, где он с недавних пор заведовал. Признаться, естественные науки не столь привлекали меня, ближе были хитросплетения человеческих взаимоотношений, в тонкости которых я с удовольствием вникал, согласно служебному долгу. Вот где видел я настоящую отраду для души. Кроме того, все внимание привлекала опущенная светловолосая головка Рейчел напротив. Девушка меланхолично ковыряла вилкой тушеные овощи, изредка лязг вилки о тарелку разбавлял монотонный рассказ профессора. Я наблюдал за трепетом длинных ресниц и все острее чувствовал неясную пока тревогу – не более чем смутное предчувствие дурного. Может, я бы и вовсе ничего не заметил, если бы не книга с неразборчивым названием, что Рейчел заботливо положила рядом, зачем-то накрыв салфеткой. Не стану утверждать, будто чтение за столом для дочки профессора естествознания было совершенно невероятным явлением, однако девушка не стремилась открыть томик в красной обложке и украдкой пробежаться взглядом по рядам печатных букв. Напротив, в ее взгляде, нет-нет да бросаемом в сторону книги, сквозило беспокойство и некое внутреннее напряжение, которого я не видел буквально полчаса назад. И я твердо решил узнать, в чем дело.