Мария Доброхотова – Возвращение Дракона (страница 43)

Адриан был бессилен. Там, где свершалась воля Великой Матери, не было места ни его гневу, ни его желаниям. Внутри росли отчаяние и горечь, когда он наблюдал за тем, что делала с Татаной Великая Матерь, но помочь он не мог. Знал ведь, знал с той самой минуты в тюрьме, что этим всё закончится, но надеялся. Поистине надежда — удел слепцов.

Смерть Эрона не вызвала в нём сожаления. Старик сжёг в его душе последние остатки уважения и сочувствия, оставив только усталость. Его туша свалилась на храм Единого, но Адриану было всё равно, он следил за Татаной. Вот она замерла, будто обратилась внутрь себя, а потом вздохнула и медленно закрыла глаза. Всё закончилось: для Илибурга и для неё. Тело Татаны после того, как его покинула Великая Матерь, не рухнуло на землю, а на глазах у изумленной толпы опустилось мягко, словно перо. А вслед за ним — черный дракон, словно воплощение провожающей в последний путь Тени.

Адриан обернулся на земле, оставшись в одних джертовых брюках, но едва ли его нагота смущала его, ровно как не смущал потерянный протез, измочаленная в кровь культя, ноющие кости, укусы и царапины. Внутри горел огонь, и даже дождь, обрушившийся с исстрадавшегося неба, не принёс облегчения. Босой, Адриан брёл мимо тела отца, когда услышал хриплый голос:

— Ад… риан…

Вместе со струйкой дыма из окровавленной пасти вырвалось его имя. Адриан замер, распахнув глаза.

— Адриан… Даже бог… не смог… — выговорил Эрон и закашлялся. Или рассмеялся — кто уж тут разберёт.

Это он, Эрон Мангон, вдруг понял Адриан. Он во всем виноват. В том, что гибли люди, а другие шли в мятежники, теряя благополучие, дом и свободу. В том, что Адриан лишился Серого Кардинала и спокойного сна. В том, что Татана… она…

Адриан развернулся на пятках и направился в храм. Люди смотрели на своего правителя-дракона, по обнажённой спине которого, как плети, лупили струи дождя, камни впивались в босые ноги — ему было всё равно. Там, среди груды разорванной одежды он нашёл револьвер с черной перламутровой ручкой. И так же широким шагом вернулся на храмовую площадь, где лежал огромный пепельный дракон. Он ещё дышал, тяжело, со свистом, но раз за разом его бок поднимался и опадал всё тяжелее. С неба вместе с дождём падал пепел. Откуда он только взялся? Адриан встал напротив морды так, чтобы отец видел его.

— Адриан…

— Ты мне приготовил подарок, отец. Помнишь? Послал мальчишек за пулями, — одним движением Адриан откинул барабан и одну за другой вставил два патрона с красной узорчатой оболочкой. С щелчком барабан закрылся. — Волчья пена. Помнишь?

Змеиные глаза Эрона широко распахнулись, и в них плескалась жидкая лава истинного первородного страха. Он знал, что это не блеф, что это — конец.

— Ты… не посмеешь, — Эрон попробовал пошевелиться, но только дернул лапой. — Я твой отец!

Адриан поднял руку с зажатым в нём револьвером. Его взгляд встретил взгляд отца, и в том больше не было власти, только мольба.

— Не стоит бояться, отец. Это всего лишь подарок.

Бам! Звук заметался по площади, отражаясь от стен. Бам!

Два выстрела прозвучали один за другим. «Волчья пена» и впрямь плавила драконью броню. Пули вошли аккуратно между глаз пепельного дракона, оставив после себя отверстия, которые тут же наполнились дымящейся кровью.

Адриан отбросил револьвер, словно ядовитую змею. Тот со стуком упал на плитку, прокатился в сторону, и стоило Мангону отвернуться, как зеваки набросились на трофей. Адриану было всё равно. Спотыкаясь об острые камни, он брёл туда, где лежала Татана, белая, перепачканная сажей, с обожжёнными руками и потухшей татуировкой. Пепел облепил её щеки, шею и грудь подобно ритуальному раскрасу, что наносил Адриан перед траурными служениями.

Адриан замер над ней. Несмотря на крепкие мышцы, выступавшие под белоснежной кожей, Татана казалась хрупкой, переломанной, не совсем настоящей. Её ресницы не дрожали. Губы, которые могли так красиво улыбаться, застыли в последнем выдохе. Адриан требовалось несколько секунд, чтобы осознать, потому что ужас реальности не умещался в сердце. А потом из груди его вырвался не то стон, не то хрип, едва сдерживаемый, но полный боли и горечи настолько, что если бы кто услышал его, сам задохнулся бы от тоски. Адриан рухнул на колени, на камни и грязь, подхватил Татану, прижал к груди. От неё пахло огнём, и сажей, и яблоками. Адриан приложил дрожащую руку к её груди, потом шее — тщетно, тело оставалось глухим и пустым. В груди расползалось ледяное колючее отчаяние. Он огляделся, ища помощи и поддержки, и тут заметил осси. Крупицы магии всегда вились вокруг него, дракона-хранителя, и он привык к ним, как привыкает пастух к мошкаре. Но не в этот раз. В отчаянии Адриан принялся сгребать всю осси, что была щедро разлита в воздухе. Он тянул золотые ускользающие завитки и пропускал их сквозь тело Татаны. Ещё, больше, больше! Адриан направлял магию в её раны, как безумец заталкивает монеты в щель гроба: «На дорожку! На дорожку!» Но золотое свечение проходило насквозь, не задерживаясь и не помогая, оседая на ресницах, как золотые слёзы, а потом распадалось и снова объединялось в фантазийные завихрения, пустые и бесполезные. Адриан продолжал черпать магию мира и отдавать её Татане, обволакивал её тело, вплетал осси в вены, не в силах остановиться, потому что если он перестанет пытаться, это будет означать конец. А он ещё не готов.

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

— Адриан! — голос Денри не сразу достиг его разума. — Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились, словно змею, золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

— Иди к бурунду, Огрес! — огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

— Адриан Мангон, встань!

Пустое. Тот делал вид, что не слышит. Или не слышал в самом деле. И только когда его плеча коснулись жесткие пальцы, а знакомый голос вкрадчиво произнёс «дэстор Мангон», Адриан поднял голову. Рядом стоял Ческу, старый врач, почтительно склонившись. Он выглядел усталым и сочувствующим, в руках он держал протез Адриана, уже сложенный из лапы в обычную конечность.

— Позвольте, я помогу, — Ческу закрепил протез, и Адриан смотрел на его действия с легким непониманием: зачем, когда вокруг рушится мир? Врач потом попробовал оторвать от него Татану, осторожно, но настойчиво. — Можно я посмотрю?

Голос его тихий, вкрадчивый ронял зерна надежды и успокоения. Ческу как будто постарел за последние месяцы, но одно оставалось неизменным: за его тактичностью и мягкостью скрывалась огромная сила. Адриан поднял на него взгляд раскрасневшихся глаз.

«Я не могу. Не могу отпустить. Это будет значить, что её больше нет. А я не смогу без неё».

Ческу кивнул, как будто все понимал. Мангон молчал, вцепившись в безжизненное тело Татаны, как зверь — в добычу. Однако врач не отступил, положил сухую теплую руку ему на плечо, сжал:

— И всё же позвольте посмотреть. Если ей ещё можно помочь, мы теряем время.

Адриан кивнул, ослабил хватку, позволяя помощникам забрать у него Татану и чувствуя себя предателем. Всё внутри кричало: нет, ей уже нельзя помочь, она умрёт в окружении чужих людей из-за твоей слабости. Но Ческу уже приказал уложить Татану на чей-то плащ и склонился над ней, доставая свой стетоскоп.

Адриан поднялся. Толпа вокруг них становилась плотнее: люди смелели, выходили из домов, сбивались в группки. Они преговаривались, вглядывались в полуобнаженного Мангона, чью кожу усеивала чешуя, другие наглели настолько, что подходили к поверженному Эрону, как будто не опасаясь, что чудовище может быть ещё живо. Взгляд скользнул по знакомым лицам: те самые мятежники, друзья Татаны. Название их шайки вылетело из головы, да и не важно это было. Стояли, смотрели во все глаза, ошарашенные, молчаливые. Другие-то шептались, толкали друг друга локтями, переговаривались, и голоса их висели легким маревом над площадью, а у этих слова слова были казёнными.

Взгляд скользнул ещё левее и остановился, задрожал. В проёме разрушенного храма стоял Жослен. Он выглядел растрепанным и растерянным, хватался за обрушенные камни, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к Татане, что лежала на земле. Адриан сжал зубы. Второй раз в жизни ему придётся говорить Жослену, что Татана умерла и он её убил. А Жослен ответит грустно и спокойно: «Я знал, что так будет». И не добавит: «Лучше бы тебя в её жизни не было», — но они оба будут знать, что это правда.

— Адриан Мангон!