Мария Доброхотова – Возвращение Дракона (страница 45)

В третий раз была мысль. Она появилась слабой тенью на границе сознания, и золотое свечение пыталось прогнать её, но тщетно. Тень росла, дрожала, становилась то бледнее, то чётче, каким-то далеким воспоминанием, ещё неверным, туманным, но тревожным. Золотое море раскачивалось всё сильнее, по его поверхности пошли волны, сначала мелкие, с искрящимися барашками, а потом все крупнее и крупнее. Движение свечения больше не напоминало укачивание, оно поднимало Таню на вершину гребня и бросало в клубящуюся пучину. И вот когда на неё обрушилась самая большая волна, увлекая в тёмное нутро, Таня вдруг вспомнила:

— Адриан!

… и проснулась.

В высокие окна светило робкое весеннее солнце, и кроме него ничего не было видно. Кроме него и бескрайнего бледно-голубого, будто полинявшего, неба. Таня обнаружила себя лежащей на широкой кровати с белым мягким изголовьем. Лоб перевязан, руку обхватывали ремни, а над кроватью висел странный прибор с несколькими круглыми шкалами, на которых дрожали стрелки. В большой светлой комнате никого не было.

Таня села в кровати и застонала: голова тут же отозвалась тупой болью. Она стащила бинты, сорвала с рук провода и уставилась на татуировку. Лилии, черные по краям и бледно-красные внутри, замерли, словно мёртвые. И ничто не отзывалось внутри на зов, не зажигался огонь, не вспыхивали вены, будто никогда и не было благословения Великой Матери. Лишь мёртвые лилии на руке напоминали о драконьем огне, и от этих мыслей стало вдруг тоскливо, словно она щенок, что хозяин выбросил на дороге. Таня нахмурилась и зло, с остервенением, потёрла руку.

— О, вы… очнулись!

Таня вскинула голову и увидела в дверном проёме парня в белом халате. На вид ему было лет двадцать, то есть не намного меньше самой Тани. Высокий и худой, он немного горбился, как если бы часами просиживал над бумагами или сгибался под тяжестью собственного роста.

— Простите, великая пророчица, — и опустив голову, незнакомец тут же рухнул на одно колено.

— Эй, парень, ты чего? — Таня вскочила было, но боль тут же вернулась, прострелив затылок, и пришлось опуститься обратно. — Какая я тебе великая? Поднимайся.

— Я не смею, — заявил незнакомец.

— Я в тебя подушкой кину, так и знай, — пообещала Таня, но голос её звучал слабо и неуверенно. — Ну же, хватит там гнуться. Подойди, пожалуйста. Да-да, ты можешь встать, — она тяжело вздохнула. — Что случилось-то? Никто никогда передо мной на колени не валился.

Парень подошёл ближе, медленно, несмело. Он смотрел на Таню сверху вниз, но взгляд его был таким, будто она стояла на недосягаемой высоте и светилась, что маяк в Седом море. Замер на почтительном расстоянии, сложил руки на животе. Таня потерла лоб: голова и так раскалывалась, а странное поведение незнакомца не добавляло облегчения.

— Как тебя зовут?

— Лесо, великая пророчица, — ответил он и склонил голову.

Таня от досады крякнула и хлопнула рукой по кровати.

— Почему ты меня так называешь, Лесо?

Он вскинул изумленный взгляд. Губы его, полные, яркие, открылись в изумлении.

— Потому что вы победили Эрона Разрушителя и спасли Илибург, — с придыханием ответил Ласо. — Все видели, как вы парили в воздухе. И огонь из ваших рук тоже все видели. И как вы остановили Эрона. И… низвергли его.

Воспоминания обрушились на Таню бурным потоком, горячим и смрадным. Она разом вспомнила и свинцовое небо, и бой драконов, и обжигающее дыхание, и вонь из пасти пепельного старика. Она словно наяву увидела блестящую кровь на лапах Адриана, и как Эрон вцепился в спину Денри, выдирая чешую. На мгновение её охватило былое отчаяние, а потом она вспомнила явление Великой Матери. Воспоминания эти поблекли, но даже бледные картины приносили с собой благоговейный ужас. В груди похолодело, горло сперло, и Таня потёрла шею непослушной рукой. Великая Матерь была всесильна и безгранична, ни один человек не смог бы вместить её волю. И пусть Эрон был повержен, Таня должна была отправиться вслед за ним.

— Почему я жива? — спросила она хрипло.

— Потому что вы великая… — завел было Ласо старую песню.

— Нет! — Таня прервала его. — Я должна была сгореть. Я сгорела, Бурунд меня раздери! Почему я жива?

Парень смотрел на неё с несчастным видом, не зная, что ответить. Он не был виноват, не знал ничего ни о драконах, ни о богах, просто оказался не в то время в неподходящем месте. Таня это все прекрасно понимала. Запустила привычным движением руку в волосы, дернула отросшие пряди.

— Позвольте я позову доктора Ческу? — несмело предложил Ласо. — Он знает больше меня.

— Да, — рассеянно кивнула Таня. — Будь так добр.

Ческу появился почти сразу. Невысокого роста, преклонных лет, вид он имел очень ухоженный, Таня бы сказала — достойный. Костюм его был простым, но новым и чистым, ботинки блестели, а пепельные усы над темными губами аккуратно подстрижены и уложены. Одним словом, Ческу представлял из себя образцового придворного врачевателя. Вот только его появление ничем Тане не помогло. Доктор, конечно, померил температуру, посчитал пульс и взял кровь на анализы, посоветовал больше отдыхать и не волноваться, но как тут не волноваться, когда Таня чувствовала себя как будто подвешенной в невесомости, не имея ни малейшего представления, что происходит вокруг?

— Дэстор Ческу, — она сжала запястье врача, когда поняла, что тот собирается уходить, — расскажите мне, что со мной случилось?

Он замялся, поправил в своём черном саквояже стетоскоп, чтобы не мешал застегивать его. Поднял саквояж, поставил обратно, а только потом повернулся к Тане.

— Признаться, тэссия, я нахожусь в замешательстве. То, что мы видели, хочется назвать божественным проявлением, но вы же понимаете, что Великая Матерь давно считается мифом, и я бы выглядел дураком, если бы заявил, что в вас вселилась богиня.

— То, что она вселилась, я знаю, — отмахнулась Таня, вызвав искреннее удивление. — Что произошло потом, когда я отключилась?

Ческу снова помолчал, поджав губы.

— Дэстор Огрес сам расскажет, — наконец проговорил он. — Тэссия, я не имею права вмешиваться…

— Эрон, — перебила Таня. — Он мертв?

— Да. Дэстор Мангон застрелил его.

Внутри все вмиг похолодело. Значит, волчья пена была у Адриана с собой. Что стоило ему направить револьвер на собственного отца? Что происходило у него в душе, когда он нажимал спусковой крючок? Грудь обожгло острое сочувствие и желание найти Адриана, обнять, посмотреть ему в глаза. Он не должен быть один.

— А дэстор Мангон? С ним всё в порядке?

— Когда я видел его в последний раз, он был в добром здравии, — уклончиво ответил врач.

— Он придёт?

Ческу отвел глаза, чем вызвал у Тани приступ раздражения. Опять от неё что-то скрывают, снова секреты и недомолвки. Видит Великая Матерь, как ей всё это надоело!

— Дождитесь дэстора Огреса, пожалуйста, — сказал Ческу, решительно сжимая ручку своего саквояжа. — Он вам всё расскажет. Не нужно заставлять меня. Я не имею права влезать в государственные дела да и не хочу, если честно. Моя задача — сделать так, чтобы великая пророчица была здорова. На этом всё.

Таню не выпустили. Ческу сказал, что это опасно, что в городе ходят слухи о явлении Великой Матери, а журналисты ночуют у дверей Изумрудной башни, и прятаться в апартаментах на самой её вершине — лучший выход. Таня видела — врёт, врёт и не краснеет, только в том не было вины Ческу, и она скрипела зубами, но ждала, пока друг соизволит её навестить.

Потянулись скучные однообразные дни. Денри не приходил, Адриан — тоже, что разбивало Тане сердце. После всего, что они пережили, неужели она не заслужила от него доброго слова, ласкового прикосновения? Неужели ему наплевать, как она себя чувствует? Запертая в башне, как проклятая принцесса, Таня изнывала от скуки и неопределённости, а потому накручивала себя, придумывала различные версии, одна болезненнее другой, и становилась несчастнее день ото дня. Она подолгу смотрела в окно на то, как входили и выходили люди из небоскрёбов, как у дверей толпились журналисты, в надежде увидеть знакомый силуэт. Но даже если Адриан и появлялся на площади, с такой высоты узнать его не было никаких шансов.

Денри явился на пятый день. Таня уже вставала и чувствовала себя вполне здоровой. Кожа её приобрела нормальный цвет и больше не зудела, как после ожогов, и даже голова перестала болеть. Великая Матерь больше не отзывалась, как бы Таня ни молилась, и красные лилии на руке оставались недвижимы. В один из дней, когда она ходила кругами по гостиной, в двери повернулся ключ, и в апартаменты зашёл Денри.

— Менив-Тан!

Он изменился. Как будто резко повзрослел за то время, что они не виделись, возмужал. В манере держать себя мальчишеская легкость сменилась твердостью, в лице появилась усталость, у рта залегли еще не морщины, но первые намёки на них.

— Денри! — Таня сорвалась с места, порывисто обняла друга, с облегчением чувствуя его руки у себя на спине. Сердце радостно забилось. Наконец-то хоть одно знакомое лицо, родной запах, хоть один человек, которому на неё не наплевать.

— Как ты себя чувствуешь, моя пророчица? — Денри улыбался и гладил Таню по волосам. Она задрала голову и зажмурилась, как кошка.

— Умираю от скуки. Почему ты запер меня здесь?

— Для твоего собственного блага, — раздался мелодичный женский голос. Марго.