Мария Доброхотова – Возвращение Дракона (страница 4)

Они стояли рядом, отец и Любовь. Он раскладывал чайные пакетики по чашкам, она жарила оладьи. Изредка они перебрасывались взглядами, короткими, но многозначительными. И по одним этим взглядам Григорий понимал Любу, а она — его. Таня смотрела на две спины: мужскую, обтянутую белой майкой, и женскую, в льняном пиджаке, — и испытывала горькую смесь радости и разочарования. Она догадывалась, что Люба появилась в жизни отца в пору крайнего отчаяния, помогла ему выбраться и пережить пропажу дочери, единственного близкого человека. И наверняка он полюбил её, крепко и трепетно, как умеют любить люди, повидавшие жизнь. Но все равно внутренности крутило от ревности, от детского возмущения, что на их с отцом мир покусилась незнакомая женщина и устанавливает в нём свои правила.

Когда отец повернулся к столу, держа две кружки с крепким чаем, Таня уже взяла себя в руки и, как она надеялась, ни одним движением не выдала смущения. Любовь поставила на стол тарелку с пышными оладьями, жаренными в щедром слое масла. Затем она вздохнула, вытерла руки о фартук и с тревогой посмотрела на Григория. Тот молчал.

— Танечка, ты извини меня, но нам нужно знать, — она снова повернулась к Григорию, коротко погладила его по руке. — Ты пропала. Тебя не было шесть лет. Никаких следов, и полиция была бессильна. И вот ты здесь… Что с тобой случилось?

Таня ждала этот вопрос. Да, они имели право знать, особенно отец. Он склонился над кружкой, но поднял глаза и пытливо смотрел на Таню. Та вздохнула.

— Это невероятная история, — наконец начала она.

— Мы уже поняли, — начала было Любовь, но осеклась под строгим взглядом мужчины.

— В общем… Если коротко, меня украли.

Сказала, как отрубила, и посмотрела на отца: поверит или нет? Он нахмурился, Любовь охнула, приложив руку к груди.

— А разве сейчас такое бывает, Танечка?

— Как видите, — ответила ей Танечка, но смотрела только на отца. — Не думайте, меня забрали не в гарем и не для оказания услуг. Лицом не вышла, — она криво усмехнулась. — Эти люди… Они были оккультистами или вроде того. Вбили себе в голову, что для спасения жизни им нужно принести жертву. Кровь молодой девушки, невинное подношение богине и всё в таком духе.

Григорий сжал зубы, лицо его посерело. Он ничего не говорил, но Таня и без слов представляла его безграничную жалость и чувство беспомощности, когда не можешь защитить дорогого человека от самого ужасного. Почему-то вспомнился приступ в кабинете акушера и умирающая за стеной Росси и собственное бесконечное отчаяние. Пожалуй, теперь она могла сказать, что понимает отца.

— Батюшки, это сатанисты что ли? — спросила Любовь. Она подалась вперёд, и на лице её отразилась смесь искреннего сочувствия и жажда подробностей.

Таня замялась. Она понадеялась, что Великая Матерь её не слышит и не разгневается. И даже не заметила, что её всё ещё беспокоит мнение драконицы.

— Почти. Они верят в какую-то богиню с рогами, которая дышит огнём.

— Ох! Как есть — сатанисты.

А Григорий мрачно молчал.

— Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы сбежать от них. Пять лет я пряталась, и только недавно снова встретила Адриана. Ну, и он помог мне вернуться.

— А как же полиция? Или посольства? В том месте, где ты была, были посольства?

Таня посмотрела наконец на Любовь, криво усмехнулась.

— Не было там ничего.

— Что они с тобой сделали? — это заговорил отец. От тона его сразу повеяло холодом и невыносимым отчаянием.

— Ничего, — поспешно ответила Таня. — Я ж говорю, хотели принести в жертву, а над жертвами они не издеваются. Кормили вкусно, платья выдали с побрякушками. Даже… помощницу выдали, — закончила она тихо, едва слышно. — Её звали Росси. Она умерла недавно. Ей было всего двадцать четыре. Извините.

В носу предательски защипало, и Таня схватилась за обжигающе горячие бока чашки, как за спасательный круг. Пальцы едва выдерживали жар, но это помогало держаться за реальность и не скатываться в приступ.

— И наколку тебе там же сделали? — спросил отец.

Таня вытянула руку, удивлённо посмотрела на узор, будто видела его впервые. Лилии оставались бледными и не шевелились.

— Это татуировка, па. Мне её сделали, когда я пряталась. Знак силы, которую мне дали.

Григорий и Любовь встревоженно переглянулись.

— Всё в порядке, па, — Таня протянула руку, правую, без татуировки, и сжала его пальцы. — Конечно, прошло шесть лет, и я изменилась. И твоя жизнь не стоит на месте, — она не удержалась и выразительно посмотрела на женщину.

Отец нахмурился.

— Люба, она… Спасла меня, понимаешь? — сказал он. — И я не намерен это обсуждать.

— Понимаю. Я просто хочу сказать, что нам будет непросто. Придётся снова познакомиться, привыкнуть друг к другу. Но мы справимся.

Странный вышел разговор, словно блуждание в тумане. Встреча была радостной, и всё же за годы между отцом и дочерью выросла стена. Она по кирпичику складывалась из тоски, одиночества и пролитых слёз, из пережитых друг без друга событий, из образов, которые менялись в памяти и теперь были так далеки от действительности. Но Таня, несмотря на смуту в душе, была уверена, что они минуют эти стены, научатся принимать друг друга новыми. Больше не одинокими. Пожалуй, с этим оказалось справиться труднее всего: раньше они с отцом были одни против всего мира, единственные родные друг другу люди, а теперь у каждого был свой человек, и это казалось неправильным, едва ли не предательством.

Таня сидела на диване рядом с отцом, положив голову ему на плечо. По экрану телевизора двигались мужчины в официальных костюмах. Верхние пуговицы их рубашек были фамильярно расстегнуты, и говорили они громко и эмоционально, сокрушаясь о судьбе страны и клеймя врагами всех вокруг. Таня удивилась, насколько раздражающим может быть телевидение. Она отрешилась от происходящего на экране, прикрыла глаза, наслаждаясь близостью папы. На короткое мгновение события последних лет отошли в тень, переживания притупились, и возникло обманчивое ощущение, что всё, как раньше.

— Танечка, — в дверях возникла Любовь. От неё пахло овощной зажаркой, она вытирала руки полотенцем. — Не сочти за странность, но у нас под окнами стоит какая-то дорогая машина. А рядом с ней мужчина с косой. Это не твой знакомый случаем?

— Мой, — коротко бросила Таня, не особо задумываясь над ответом.

— Он там так и будет стоять? — недовольным тоном поинтересовался отец.

— Не знаю. Наверное, он подъезд и квартиру не запомнил. В его стране в высотных домах только богатые живут, и их не так много.

— Индус что ли?

Таня посмотрела на отца, не находя, что ответить на его стереотипное предположение, а Люба взмахнула руками, стащила с плеча полотенце:

— Так это ж чайник надо на плиту поставить! Придёт сейчас, а нам его даже угостить нечем.

«Лучше наш чай ему не показывать. А то до ночи лекции читать будет», — подумала Таня и невольно улыбнулась. Наверное, такой и должна быть семья: женщина шуршит на кухне и гремит посудой, отец хмурится в окно при виде мужчины, который приехал к его дочери, а сама дочь глупо улыбается, неискренне уверяя всех, что это просто друг. Такого у Тани никогда не было, и она подумать не могла, что будет. Осколок нормальности, который неизвестно какими ветрами занесло в её жизнь.

— Па? Па, я спущусь к нему, ладно? Он завтра вечером уезжает, а я обещала Москву показать, — поспешно добавила она, заметив, как напряглось лицо отца.

— Да. Конечно, — отрывисто сказал он. — Ты только телефон возьми. Чтобы я мог… Если что…

Григорий не договорил, но слова и не требовались. Таня погладила его по плечу.

— Мой телефон сгинул вместе с картой, — улыбнулась она. Наверное, так и остался где-то в особняке Амина, навсегда безмолвный и бесполезный.

— На вот, — отец протянул ей новый, большой телефон. Когда Таня пропала, такие стоили больших денег. — Мой возьми. Там контакт есть — Любовь. Вот на него звони. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Таня и быстро поцеловала отца в щёку. Почувствовать на губах колючую щетину, снова уловить родной запах было так чудесно, что на мгновение перехватило дыхание.

Спустя пару минут она распахнула дверцы своего шкафа и замерла, уставившись на скромный ряд вещей. Они вызывали столько воспоминаний и столько эмоций и вместе с тем казались странными, чужими. Будто Таня через них смотрела на себя прошлую и удивлялась, как изменилась. Провела рукой по вешалкам со спортивными толстовками. Достала джинсовые шорты, короткие, с бахромой по краю, и поняла, что ей неприятна мысль появиться на людях с открытыми ногами. Смешно. Хмыкнула, убрала шорты на место. Надо будет выбросить и купить вместо них хорошие брюки.

«Шёлковые, — решила Таня, залезая в джинсы. — Не атласные, а из дикого шёлка. И пиджак».

Футболка плотно обтянула торс, и в зеркало Таня увидела, что за шесть лет она лишилась юношеской угловатости, стала плотнее и круглее, мягче, и даже грудь стала как будто выше. Помотала головой, удивляясь собственным мыслям. Залезла в джинсы, достала с нижней полки совсем новые тряпочные кеды. Лимитированная серия с автографами баскетболистов, она их по всей Москве искала. И какой в том был смысл? Хотела ещё на плечи что-нибудь накинуть, но поняла, что для московской жары это чересчур, и как была, вышла в подъезд.