Мария Доброхотова – Возвращение Дракона (страница 3)

— Ваш мир… В нём нет магии, — с удивлением проговорил Мангон.

— Конечно, нет. И в твоём я её особо не видела.

— Нет-нет, на Лурре полно магии. Мы называем её осси. Это золотое свечение, словно светлячки, которые плавают в воздухе и сбиваются в стаи. Люди потеряли дар к магии почти пятьсот лет назад, но сама она никуда не исчезла. И мы, драконы, её хранители. Мы не можем творить волшебство, но постоянно взаимодействуем с осси, пропускаем его через себя, чтобы сохранить в нашем мире. Возможно, — Адриан задумался, — в вашем мире просто не осталось существ, способных её хранить?

— Ну, драконов у нас никогда не было, — ответила Таня.

— Хранителями могут быть не только драконы. На Лурре это были эльфы, и терринги, и гномы с гоблинами, и многие, многие другие существа. Но после предательства людей все исчезли и остались только мы, — он вздохнул и посмотрел на небо. Самолёта больше не было, от него осталась только полоса, растворяющаяся в светлеющей синеве.

— Ты говоришь, что магии нет, а как же порталы?

— А, это ремесло. Насмешка над былым величием. Мы нашли много магических книг, но расшифровать почти ничего не удалось. Главы о порталах — немногое, что у нас есть. Их творят по инструкции, как по рецепту, не понимая до конца, что делают, — Адриан помолчал. — И все-таки он невообразим. Твой мир, — как завороженный, выдохнул он. Голос его звучал тихо и мягко, легко касался слуха, словно поступь кошачьих лап по ковру, вызывая мурашки. — То, что я увидел сегодня, не являлось мне в самых смелых фантазиях. Столько машин, столько света и электричества. А театральный передатчик на стене?

— Это называется телевизор, — улыбнулась Таня. — Работает на принципе радиосигналов. Вы уже научились передавать звуки, так что до изображений осталось недалеко.

Мангон повернулся к ней, тронул за подбородок. Таня смотрела в его змеиные янтарные глаза, мягкая из-за усталости, слёз и проклятого рассвета, и голова шла кругом, а губы начало покалывать от желания. Ах, если бы он коснулся её губ! Ей так хотелось в то утро его близости, когда он вот тут, рядом, а Илибург со всеми проблемами так далеко…

— Мне пора. В полдень, в десять часов, меня ждёт важный человек.

Таня почувствовала разочарование, такое острое, что слёзы снова подошли совсем близко, и она их с усилием проглотила. Тем обиднее было, чем яснее Таня понимала: Адриан при всём своём опыте спокойно прочитал её желание. Прочитал и ничего не сделал.

— В моём мире полдень — это двенадцать часов, — коротко сказала она.

— Хорошо. Я буду знать, — Мангон примирительно улыбнулся. — Я рад, что с твоим отцом всё хорошо. Он хороший человек. Береги его.

Таня кивнула, до крови кусая внутреннюю поверхность щеки.

— Ты придёшь ещё? Попрощаться? — спросила она, а потом добавила быстро: — Я бы хотела немного показать тебе мой мир.

Мангон поднял брови, будто она спросила о чём-то странном.

— Конечно. Я должен вернуться через два дня, послезавтра в ночь. Техномаги всё приготовят. Так что завтра я могу попросить Олега, и он привезёт меня сюда.

— Да, — Таня согласилась слишком поспешно и радостно, — попроси его! Я покажу тебе… метро. И мороженое. И кино. Всё!

Мангон тихо рассмеялся.

— Договорились. А сейчас отдыхай. Иначе тебе на завтрашнюю прогулку не хватит сил.

Таня проводила его в прихожую, открыла дверь. Мангон обернулся на прощание, замер в полумраке прихожей. Не потянулся, не дотронулся даже. Пожелал добрых снов и ушёл по лестнице вниз. А Таня ещё стояла некоторое время, слушая стук его каблуков и борясь с желанием броситься следом. Глупая несчастная девчонка. Ругая себя за слабость, она захлопнула дверь и повернула защёлку.

В квартире стало совсем тихо. Таня вошла в родительскую комнату. У кресла валялись её сапоги из мягкой кожи с металлическими украшениями в виде крыльев, такие чужие в этой московской квартире. Схватила их, желая убрать с глаз долой. Подошла, проверила, как отец. Дышал ровно и спокойно. Наклонилась, прижалась губами к тёплой лысине. Потом распрямилась и осмотрелась: что же теперь делать?

В её комнате было всё так же, как шесть лет назад, словно она вышла за хлебом, а не попадала в чужой мир. На столе лежали университетские тетради, учебник по математическому анализу и билеты на музыкальный фестиваль. Он должен был состояться в парке Горького, и Таня мечтала посмотреть на выступление группы Би-2. А вот как всё получилось. На стене висело расписание занятий и тренировок, рядом — новая схема питания для набора массы. На спинке кресла мёртвым флагом повис старый кардиган. Тане стало немного жутко от того, что её комната осталась в таком же виде, в каком она её оставила. Это место превратилось в мемориал живой ей.

Отогнав жуткие мысли, Таня нашла в шкафу белье и перестелила постель. Кто знает, может, и простыни отец не менял шесть лет? Это было похоже на правду. Она достала слежавшиееся белье и перестелила постель, после чего наконец залезла под одеяло и окунулась в прошлое, словно в тёплое море. Оно пахло стиральным порошком, деревянной стенкой кровати, зеленью и парами бензина из окна, нотками папиного одеколона. Детством.

Не успев как следует насладиться забытыми ощущениями, Таня провалилась в сон.

Глава 2

Москва для двоих

— Хоть не лошадь в этот раз привела, и на том спасибо. Мужика долговязого, тёмного, как араб. Смешно сказать — с косой, как у бабы. И главное, глаза желтые. Он всё стоял и Воробьёва смотрел, будто тот чего дельного когда скажет. А Танюха моя рыдала и всё говорила, что это не сон, не сон… Приснится же такое, — голос отца дрогнул и затих.

И тут Таня окончательно проснулась.

Солнце поднялось совсем высоко, и луч его, проникая сквозь щель в шторах, рассекал полутьму, как меч. В тёплом воздухе кружили пылинки. С фотографий на стене смотрела весёлая беспечная Танька в обнимку с Антоном, на одних снимках в компании сборной по каратэ, на других — в гордом одиночестве, зато с золотой медалью на шее. На том фото ей было четырнадцать.

Отец наверняка сидел на кухне, как раз за стеной её комнаты. Таня слышала, как он мешал сахар в чае, и ложечка билась о края чашки. Ей не хотелось вставать. Таня чувствовала себя настолько счастливой, что вынести эту распирающую грудь радость казалось невозможным. Поэтому она замерла и старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть счастье.

— Ну ладно тебе, ладно, — раздался женский голос, и Таня нахмурилась. Она его никогда прежде не слышала. — Хоть во сне приходит, и то славно. Значит, хорошо ей там, на том свете.

Таня подпрыгнула в кровати. На каком таком свете? Вся сонливость вмиг слетела. Таня спустила ноги с кровати и обнаружила, что так и уснула в своём привычном белье: кружевной рубашке и панталонах, мягких и удобных. В ящиках осталось белье, но Тане казалось, что на нём скопилась вся пыль времени, и ей не хотелось касаться его. В шкафу обнаружилась старая одежда, и она с удовольствием влезла в домашний хлопковый костюм, после чего выскользнула из комнаты.

— Ты не понимаешь, — глухим голосом продолжал отец. — Она была, как настоящая! И лекарство это на столе. Откуда оно там?

— Сам взял и поставил, — это говорила полная женщина одних с Григорием лет. На ней был просторный льняной костюм, а поверх — фартук с ярко-красными яблоками. Женщина не была знакома Тане. — Забыл убрать, с тобой такое уже бывало. Гриш, не рви сердце, ну, — она присела напротив мужчины и с тоской посмотрела на него, прижимая к груди полотенце. А он только рукой махнул.

Таня привалилась к откосу арки, что вела на кухню, один раз ударила костяшками по косяку, сообщая о своём присутствии. Незнакомая женщина подпрыгнула на стуле, издав пронзительное «ой», а Григорий тут же вскочил, готовый защищать дом и женщину в нём.

— Вы только сильно не пугайтесь, хорошо? — попросила Таня с виноватой улыбкой.

— Кто это, Гриш? Ты кто такая? — продолжала кричать женщина, а отец растерянно проговорил:

— Танюх, это правда ты что ли?

— Правда я, — сказала Таня, проходя на кухню. — Я же вчера вечером вернулась. Забыл?

Григорий сначала кивнул, потом замотал головой.

— Я думал, сон. Как обычно.

Таня обняла его, заметив мимолётом, что живот у него стал как будто больше. Совсем не думает о сердце.

— Я дома, пап, — повторила Таня. Она была готова повторять это снова и снова, пока не сядет голос и не сотрётся язык.

— Познакомься, Тань, это тётя Люба, — отец обнимал её за талию, прижимал к себе и показывал на незнакомую женщину.

— Какая я тётя, — смутилась та и от досады шлёпнула себя полотенцем по коленке. — Просто Любовь. Приятно познакомиться, Танечка. Много о тебе слышала.

— Ты это вот. Садись, — Григорий засуетился, отодвигая табуретки. А стол остался прежним, белым в крапинку, с петлями сбоку. — Чай будешь?

— С удовольствием, — Таня опустилась на табурет, положила руки на колени. Замолчала.

Она улыбалась, и от улыбки этой начинало сводить щёки. Всем было неловко, и напряжение повисло в воздухе, словно дым. Оно тревожило душу и почти ощущалось физически пощипыванием кожи. В один момент стало ясно, почему в квартире так много поменялось: исчез старый кухонный гарнитур, аптечка перекочевала в гостиную и появился новый диван. И в целом дух дома стал немного другим, незнакомым.