Мария Доброхотова – Созвездие Дракона (страница 78)

— Ты знаешь, от кого был ребёнок?

Раду посмотрела на него тем особенным взглядом, в котором читалось былое обожание. Если бы Таня хотела быть точнее, она бы сказала, что экономка продолжала преданно любить Мангона, но как будто сместила этот фокус на его жену. Таня поднесла пиалку к губам, чтобы скрыть недоумение: это всё казалось ей слишком странным.

— Элса говорила, — неуверенно начала Раду, — что этот ребёнок…

— Мой, — мягко подсказал Адриан. — Я знаю. Теперь. Однако мне интересны твои догадки о том, кем был его отец на самом деле.

— Это всего лишь мои домыслы. Что-то я сама видела, что-то слышала. Был у нас такой рабочий, Дано его звали. Вы помните? Он потом исчез, незадолго до пожара.

Таня вскинула на Мангона тревожный взгляд, но он как ни в чём ни бывало продолжал слушать экономку, аккуратно поддерживая пиалу длинными пальцами. На его лице отражался лишь вежливый интерес — не более, тогда как Таня вспомнила и солнечный прохладный день, и направленное в свою сторону дуло, и Дано, который после всех злоключений стоял на коленях у её ног, моля о прощении. О его судьбе она доподлинно ничего так и не узнала.

— Помню.

— Я думаю, если позволите, что Элсу довёл её братец. Я никогда его не видела, но она часто плакала из-за него. Меня она боялась и ничего не рассказывала, но другие шептались. Ходили слухи, что он её часто бранил, называл падшей за то, что она работала у вас горничной. За то, что держалась за работу. И кажется, одно время Элса отправляла ему деньги. А может быть, продолжала отсылать до конца жизни.

Раду замолчала. К чаю она так и не притронулась, что должно было не понравиться Мангону, но он не говорил ни слова. Таня замерла на своём месте, снова и снова прокручивая эту историю в голове. Элса была вынуждена тяжело работать, чтобы не сидеть на шее Лекнира и чтобы тот мог учиться дальше, а в итоге оказалась виновата во всех грехах.

— Если бы она пришла ко мне и рассказала…

— Вы что! — воскликнула Раду и тут же замолкла. При Мангоне она никогда не повышала голос. — Я бы никогда не позволила ей беспокоить вас таким вздором. Тем более вы были заняты. Я не знаю, чем именно, но вы пропадали в кабинете целыми днями.

— И тем не менее, — настойчиво повторил Мангон. Голос его звучал низко и мягко, чтобы обвинение не звучало слишком резко, — если бы мы с тобой были внимательнее, мы могли бы её спасти. Стоило только её выслушать. Но мы были заняты безумно важными делами. Намного более важными, чем жизнь служанки, верно?

Он умолк, и в библиотеке повисла тишина. Ни Раду, ни Таня не смели слова сказать, прервать его размышления.

— Чем старше я становлюсь, тем чаще оборачиваюсь назад. И тем чаще думаю, что я всё время смотрел куда-то не туда.

— Не говорите так, прошу, — голос Раду дрогнул. Она оставалась на месте и вместе с тем подалась вперёд, как будто хотела дотронуться до Адриана, обнять. — Вы всегда старались. Мы все это видели. Пытались быть… не как он.

— Быть лучше, чем отец, — кивнул Адриан. — Забавно. Я мерил свою жизнь чужим мерилом, и ни к чему хорошему это не привело. И тем не менее, люди меня ненавидят едва ли не больше, чем его.

— Люди не испытывают к вам ненависти! — пожалуй, заверение Раду было слишком пылким, чтобы быть правдой. — Просто им страшно.

Мангон задумчиво кивнул, будто действительно понял что-то важное.

— Спасибо, Раду, про пришла. И что ответила на наши вопросы.

— Я могу идти? Мы готовимся к Новому кругу, и дел осталось много.

— Конечно.

Вставать ей было сложно. Таня подумала, что со стороны Мангона было жестоко заставлять пожилую женщину садиться за этот проклятый чайный столик, когда он поднялся и протянул Раду руку. Она помедлила, а потом приняла её. Адриан помог своейверной служанке подняться и, придерживая под локоть, проводил её до двери. Таня смотрела на них и думала, будет ли он столь обходителен с ней, когда старость согнёт её спину? А потом вспомнила, что она решила уехать, и почувствовала облегчение и в то же время горечь.

Таня сбежала.

Сбежала от блестящих украшений, гирлянд из рододендрона и многочисленных твераневых свеч, которые не чадили, но нагревали все комнаты, словно адские котлы. Чем скорее приближался званый ужин, устроенный Денри в честь Нового круга, тем больше их становилось. В конце концов свечи, словно надоедливые светляки, заполонили все стойки, столы и коридоры. Везде играла музыка. Торжественная. Праздничная. От неё Таню вскоре начало тошнить так же сильно, как от свечей. Подготовка к чужому празднику вызывала в её душе глубокую тоску, которую она и распознать-то смогла не сразу.

Однажды вечером она поняла, что хочет мандаринов. Сжать маленький оранжевый шарик в руке, почувствовать под пальцами шероховатость его шкурки, а потом поднести к носу и глубоко вдохнуть свежий цитрусовый запах. И перенестись сразу в детство, когда она, сидя под ёлкой, могла съесть целый пакет мандаринов, и на полу тогда вырастала горка рваных бело-оранжевых шкурок. Невесомыми брызгами прыскал сок, и пальцы становились желтыми и немного липкими, а на вкус — горькими. Таня почувствовала, как защипало в носу, и обиженно потёрла его, мысленно запрещая себе хныкать. Но от того тоска в душе стала только острее и больше, и казалось, она заняла Танино тело полностью: от макушки до пальцев ног. Как бы она хотела оказаться в маленькой квартире, в которой пахло бы хвоей и мандаринами! На фоне бы бормотал Женя Лукашин — отец оставался верен традициям, — а на столе бы появились большой салатник с оливье, и запеченная картошка, и шпроты на поджаренном хлебе, и, конечно, новогодний деликатес — икра на смазанном маслом белом хлебе.

Стоило попросить Мангона, и Таня могла бы есть икру ложками, обмазавшись сливочным маслом. Только дело же не в икре. А в исключительности новогодней ночи, празднике, улыбке отца и ожидании чуда. И чужой праздник казался издевкой над её воспоминаниями, а вездесущий рододендрон — похоронным венком на могиле мечт Тани Синицыной.

Денри прислал приглашение для неё на званый вечер. Надо же было до такого додуматься! “Дорогая Менив-Тан!” Так начиналось послание на пригласительной карточке, и Таня разорвала её на мелкие кусочки. Он заигрался, этот Денри. Для него Таня стала свидетелем его силы, связью с Великой Матерью. Пророком. И увлёкшись, Денри мог разрушить и так трещащее по швам прикрытие.

Таня написала отказ, конечно. Предельно вежливый, выверенный настолько, что по нему можно было бы изучать придворный этикет. И подписала: Зена Марисская. Фамилию она забыла, конечно, и пришлось идти к Гетику и выслушивать его нотации и издевки. Тане становилось лихо в высоких небоскрёбах, протыкавших густой воздух Илибурга, словно шпажки праздничные взбитые сливки. Здесь всё строилось на лжи, и Тане казалось, что куда бы она не ступила, она натыкалась на враньё и лицемерие.

Её спас Жослен. От него пришла короткая записка в маленьком конверте, скреплённом сургучом. Конверт оказался вскрыт, и Гетик даже не пытался спрятать кривую усмешку, когда протягивал его Тане.

“Художник Жослен Сен-Жан имеет честь пригласить Зену Марисскую на вечер в честь наступления Нового круга. 8 вечера, месяц Зимнего дракона”.

Адрес был Тане незнаком. Она стояла перед большим особняком, который прятался от любопытных глаз за кованой оградой и высокими деревьями. На Илибург спустилась благословенная темнота, но она не принесла отдыха. Жители выходили из домов, как будто позабыв об опасности, прогуливались по набережной Лироя, заходили в ресторанчики и радостно приветствовали знакомых на улицах. Горели фонари, прогоняя темноту, и их черные столбы нежно обнимали гирлянды. Вдалеке послышался взрыв салюта, и сноп звездочек, вырвавшихся в небо, окрасил серый особняк в золото и серебро. Радостно закричали люди, захлопали в ладоши. В особняке шевельнулись портьеры, выпустив в ночь острый луч электрического света, а потом снова опустились на место.

Таня не знала, сколько она так простояла перед новым домом Сен-Жана. Опомнилась она только тогда, когда позади загромыхал салют. Оказалось, что у неё замерзли уши и нос. Она покачала головой, прогоняя морок и лишние сомнения, и шагнула к воротам.

Таню ждали. В ответ на её звонок почти сразу появился дворецкий, невысокий и улыбчивый, который проводил её к дому.

— Другие гости уже прибыли? — спросила его Таня, поднимаясь по широкому крыльцу к приоткрытой двери. — Я не сильно опоздала?

— Дэстор не ждёт больше сегодня гостей, — ответил дворецкий, пропуская её вперёд.

Небольшой холл освещала электрическая лампа. Пол покрывали плотно подогнанные друг под друга планки паркета. Свежие тканевые обои пахли еще краской и клеем, и по низу их прижимали панели из красного дерева. На комоде в низком широком вазоне стояли свежие цветы. Таня прерывисто вздохнула. Она волновалась. И даже успела подумать, а будет ли ей по-настоящему рад Жослен, когда хозяин сам появился в холле.

— Татана! Как хорошо, что ты пришла!

Жослен изменился. Они не виделись совсем недолго, но нелепая пухлота пропала, лицо похудело и осунулось, щеки впали, а кожа потеряла жирный блеск, став немного темнее. Стёганый халат Жослен сменил на домашний серый костюм, который хоть и был пошит из тонкой ткани, но имел строгий крой. Он не мог скрыть круглый живот, от которого так быстро не избавишься, но определенно шёл Жослену. Художник выглядел несчастным и вместе с тем красивым. Жослен не стал снова лёгким пареньком, который улыбкой своей напоминал о солнце, красота его стала мрачной и трагичной, а оттого едва ли не более притягивающей.